Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

задыхался то ли от бега, то ли от стыда за то, что сейчас произошло. — Я п-п-прошу прощения... Этот сброд... Они не ведают, что творят. Голод сводит их с ума. Вы ранены?

Я запахнула его сюртук, пахнущий дешевым табаком и порохом, и глубоко вдохнула ледяной воздух. Сердце колотилось где-то в горле, но мой рассудок из двадцать первого века уже вернул себе контроль.

— Я жива, месье Демулен. Благодаря вам, — мой голос был хриплым, но ровным. Я посмотрела в его лихорадочно блестящие глаза. — И благодаря тому, что я усвоила ваш урок. Зверь действительно оказался голоден.

Камиль болезненно поморщился, вспомнив нашу давнюю беседу в кофейне.

— Я п-п-провожу вас. Мои люди очистят путь. Ваша карета сломана?

Архип, мрачно оглядев экипаж, кивнул:

— Рессора лопнула, да ось погнули, ироды. Лошадей выпрягать надо, Ваше Сиятельство, пешком пойдем.

Демулен распорядился. Его люди быстро организовали кольцо вокруг нас, оттесняя недовольно ворчащую, но не смеющую перечить толпу. Архип, прихрамывая, выпряг лошадей, и мы медленно, в окружении революционного патруля, двинулись прочь из Сент-Антуанского предместья.

Путь до Сен-Жерменского предместья казался бесконечным. Я шла, опираясь на руку Архипа, чувствуя, как каждый шаг отдается болью в ушибленных коленях. Камиль Демулен шел рядом, нервно оглядываясь по сторонам.

Всю дорогу он пытался оправдаться. Он говорил о высоких идеалах Революции, о необходимости временных эксцессов, о том, что скоро Национальное собрание наведет порядок и накормит народ. Он произносил длинные, красивые монологи о свободе и равенстве.

Я молчала. Я слушала его экзальтированную речь и думала о том, что этот блестящий, искренний идеалист совершенно не понимает, какую кровавую мясорубку он запустил. Он верил, что управляет процессом, в то время как процесс уже пожирал его изнутри.

Когда мы наконец подошли к кованым воротам нашего особняка, я остановилась.

— Месье Демулен, — я сняла с плеч его грязный сюртук и протянула ему. — Вы спасли мне сегодня жизнь. Я этого не забуду. Вы благородный человек, Камиль.

Он взял сюртук, его лицо вспыхнуло от моей похвалы.

— Это мой д-д-долг, мадам. Долг каждого патриота — защищать невинных.

Я горько, безжалостно усмехнулась.

— Патриотизм здесь ни при чем, мой юный друг. Вы защитили меня потому, что вы еще помните, что такое честь. Но посмотрите вокруг, — я обвела рукой темнеющие, неспокойные улицы Парижа. — Ваши «патриоты» сегодня пытались растерзать меня за бархатное платье. Скоро они начнут рвать друг друга за кусок хлеба или за неосторожное слово.

Я подошла к нему ближе и посмотрела прямо в глаза.

— Берегите себя, Камиль. Вы слишком хороши для той плахи, которую сами же сейчас строите. Не верьте толпе. Она не умеет быть благодарной.

Он отшатнулся, словно от пощечины. Мой цинизм, моя ледяная констатация фактов пугали его до дрожи. Он хотел возразить, начать снова защищать свои идеалы, но я не дала ему этого сделать.

— Прощайте, месье Демулен.

Я развернулась и, поддерживаемая Архипом, вошла в ворота особняка.

На пороге дома нас уже ждал Василий Петрович. Лицо графа, всегда невозмутимое, было белым как мел. Увидев мой растерзанный вид, ссадины и кровь на лице Архипа, он бросился ко мне.

— Анна! Боже Всемогущий! — он подхватил меня на руки, как пушинку. — Что случилось?! Архип!

— Напали, Ваше Сиятельство. В предместье Сент-Антуан, — хрипло доложил камердинер, вытирая окровавленный рот. — Если бы не этот... газетчик ихний, заика... разорвали бы матушку-графиню.

Граф побледнел еще сильнее. Он не стал задавать лишних вопросов. Он лично отнес меня наверх, в спальню, и крикнул Прасковью.Он даже про свой кашель забыл....

Только когда меня отмыли, перевязали ушибы и уложили в постель под теплые одеяла, Василий Петрович позволил себе сесть на край кровати. Его руки, сжимавшие мою ладонь, мелко дрожали.

— Я никогда себе этого не прощу, Аннушка, — хрипло прошептал старый граф, утыкаясь лицом в мою руку. — Я позволил тебе поехать одной... в этот кипящий котел. Я должен был предвидеть.

Я погладила его по седеющим волосам. Мой внутренний житель двадцать первого века был истощен, но я чувствовала странное, извращенное успокоение. Я пережила встречу с настоящей, не книжной толпой. И я выжила.

— Мы не могли этого предвидеть, мой дорогой, — тихо ответила я. — Но теперь мы знаем точно. Этот город стал смертельной ловушкой. Нам пора бежать, Василий Петрович. Бежать, пока этот сумасшедший газетчик или кто-то другой не решил, что мы больше не «просвещенные иностранцы», а враги их проклятой нации.

Граф поднял голову. Его серые глаза горели холодным, стальным огнем.

— Мы уедем, Анна. Я клянусь тебе. Мы уедем так быстро, как только сможем.

глава семнадцатая

глава17.Марш на Версаль.

Октябрь тысяча семьсот взосьмидесятого девятого года выдался промозглым, с нчепрекращающимися, нудными дождями. Но парижанам было пжлевать на погоду. Им нужен был хлеб.

Наша жизнь в особняке превратилась в осаду. Ворота были заперты, мы ели солонину и сухари, а Василий Петрович, чья простуда не отступала, часами просиживал у камина, укутавшись в пледы, с тревогой прислушиваясь к звукам с улицы. Я же, взяв на себя обязанности главнокомандующего, каждое утро начинала с обхода кладовых и проверки зарядов в пистолетах у наших людей.

Пятого октября город снова взорвался.

— Матушка-графиня, — Архип, бледный как полотно, ворвался в малую гостиную, где я читала вслух мужу старые газеты. — Идут!

Я вскочила с кресла. — Кто идет, Архип? Санкюлоты?

— Бабы! — выдохнул камердинер, и в его глазах, повидавших многое, читался неподдельный ужас. — Тысячи баб! Торговки с Рынка, прачки, белошвейки... Они вооружились вилами, пиками, тесаками. Идут на Версаль! Кричат, что приведут в Париж пекаря, пекаршу и пекаренка!

— Королевскую семью, — перевел метафору Василий Петрович, тяжело поднявшись с кресла. Его глухой кашель сотряс грудную клетку. — Они хотят взять короля в заложники.

Я бросилась к окну на втором этаже, выходящему на одну из широких улиц. То, что я увидела, заставило меня вздрогнуть.

Это была не просто толпа. Это была стихия. Река оборванных, изможденных женщин, промокших под дождем, ревущих от голода и ярости, текла по улице. У некоторых в руках были мушкеты, но большинство несло кухонные ножи, вертела, тяжелые дубинки и косы. Их лица были перекошены ненавистью. Они пели страшные, кровожадные песни, требуя хлеба и крови Марии-Антуанетты.

Среди них мелькали мужчины, переодетые в женские платья, — явный признак того, что кто-то опытный