Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

Маркиз  де  Лафайет   ворвался   в  наш  дом   так,  словно  сам   захватил  Бастилию.  Его  синий  мундир  был   безупречен,  эполеты   сверкали,  а   лицо  выражало  смесь   праведного  гнева и искреннего, почти мальчишеского возмущения. За его спиной, в дверях гостиной, маячили двое адъютантов, охранявших покой нашего «пострадавшего» дома.

— Мадам графиня! — воскликнул он, бросаясь ко мне через всю комнату и хватая мои руки. — Мне донесли... Этот ужас, эта мерзость в Сент-Антуанском предместье! Я клянусь вам, я не успокоюсь, пока каждый из этих подонков не будет найден и вздернут на фонаре! Моя Национальная гвардия прочесывает квартал дом за домом!

Василий Петрович полулежал в кресле, укутанный в пледы. Несмотря на бледность и последствия воспаления легких, его взгляд оставался прежним — холодным, проницательным и совершенно невосприимчивым к театральному пафосу.

— Маркиз, — негромко произнес муж, прерывая тираду Лафайета. — Ваша забота трогает. Но не находите ли вы, что вешать людей без суда, пусть даже они заслуживают этого, не совсем соответствует тем идеалам свободы, за которые вы так ратуете?

Лафайет резко обернулся к графу, его лицо вспыхнуло.

— Для защиты таких дам, как графиня Воронцова, законы пишутся на месте, граф! Этот сброд должен знать свое место. Они должны трепетать перед именем Лафайета!

Я смотрела на него и видела, как в нем переплетаются два разных человека: наивный идеалист, верящий в доброту народа, и самовлюбленный нарцисс, желающий быть для этого народа божеством. Он искренне верил, что контролирует ситуацию. Он верил, что его кокарда, его слава и его эскорт способны удержать этот город от безумия.

— Маркиз, — я осторожно высвободила свои руки и подошла к окну, за которым сгущались ранние сумерки. — Ваши солдаты ищут преступников. Но разве вы не понимаете, что сегодня нападают на меня, а завтра будут грабить лавки у вас под носом? Город голоден. Голод не признает чинов, кокард и даже вашей славы.

Лафайет нахмурился, его рука легла на эфес шпаги.

— Голод — это временное неудобство. Национальное собрание уже разрабатывает меры...

Василий Петрович тихо, беззлобно хмыкнул, прикрыв глаза. В этом звуке было столько скепсиса, что маркиз невольно замолчал.

— Меры, маркиз, хороши тогда, когда их есть кому исполнять, — вставил муж. — Пока вы здесь изображаете гнев, в предместьях продолжают ковать пики.

Лафайет пробыл у нас еще полчаса, сыпля обещаниями, приказами и новыми гарантиями безопасности. Он искренне верил, что наш дом теперь находится под его личной протекцией, и что этого достаточно, чтобы мы могли спать спокойно.

Когда за ним наконец захлопнулась дверь, в гостиной воцарилась тишина. Архип, стоявший в углу, как каменное изваяние, коротко и выразительно хмыкнул — в этом звуке читалось всё отношение верного слуги к «гвардейской защите».

Василий Петрович медленно открыл глаза и посмотрел на меня. В них не было и тени прежнего спокойствия.

— Вы слышали его, Анна? — тихо спросил муж.

— Слышала, — ответила я, глядя на темные улицы, где вдалеке мелькали факелы патрулей. — Он считает, что держит Париж в кулаке. Он думает, что его мундиры — это стена.

— Он — ребенок, играющий с заряженным ружьем, — жестко констатировал Воронцов. — Лафайет не властен над этим городом. Он лишь делает вид, что управляет процессом, пока этот процесс пожирает его самого. Его защита — это бумага. А бумага сгорает в одно мгновение.

Муж с трудом поднялся из кресла, опираясь на мою руку. Его движения были всё еще скованны болезнью, но в глазах горела решимость, которую я видела в начале нашей истории.

— Архип, — позвал он камердинера. — Завтра, до рассвета, начинай собирать вещи. Никаких церемоний. Только самое необходимое: бумаги, документы, фамильное серебро и оружие. Мы уезжаем.

— Но, Василий Петрович... — начала я, хотя знала, что он прав.

— Никаких «но», душа моя. Мы дождались, пока я смогу держаться в седле. Лафайет дал нам время, считая нас своими подопечными. Мы воспользуемся этим временем, чтобы исчезнуть. Париж больше не город, Анна. Это мясорубка, которая только начала вращаться. И я не позволю вам оказаться внутри.

Глава девятнадцатая

Глава 19.Ледяной ветер перемен.

По Франции катились волны крестьянских беспорядков. Поместья аристократов,старинные,гордые замки захватывались,разграблялись.Сжигали все,а самое главное бумаги по феодальным повинностям.Мужики уничтожали своих господ.В ноябре национальное собрание отменило сословия и ограбила церковь.

Теперь все стали гражданами.От короля до сапожника.

Декабрь тысяча семьсот восемьдесят девятого года вошел в Париж с пронзительным воем ветра и бесконечными серыми дождями. Город, казалось, окончательно сбросил с себя маску праздности, обнажив свои промерзшие, грязные кости.

Мы были готовы. Вся наша подготовка — перевод активов в Лондон, покупка паспортов, договоренности с бретонскими контрабандистами — была завершена. Оставалось лишь дождаться удобного момента, чтобы покинуть этот котел, пока он не взорвался окончательно. Мы были как бегуны, замершие на низком старте, ожидающие выстрела пистолета.Да и Лафайетт куда-то запропастился.

Но выстрел так и не прозвучал. Вместо него пришла болезнь.

Всё началось с пустяка. Обычный парижский сквозняк, гулявший по нашему роскошному, но чертовски холодному особняку, оказался коварнее любой якобинской засады. Василий Петрович, привыкший к каретам и теплым гостиным, провел пару часов у открытого окна, обсуждая с Архипом маршрут тайного выезда из города. Он вернулся в кабинет бледный, с легким ознобом, и списал это на обычную усталость.

— Не берите в голову, душа моя, — отмахнулся он, когда я, заметив его состояние, попыталась настоять на горячем вине и отдыхе. — Просто немного продрог. Парижская зима всегда была мне не по нраву.

Но к утру ситуация стала критической.

Я проснулась от странного, пугающего звука — надсадного, свистящего кашля, который сотрясал тело мужа. Василий Петрович метался в бреду, его лоб был раскален, а дыхание — тяжелым, прерывистым, с отчетливыми хрипами. В полумраке спальни я увидела, как он с трудом ловит воздух, словно кто-то невидимый сжимал его легкие своими ледяными пальцами.

В восемнадцатом веке словосочетание «воспаление легких» звучало как приговор. Мой внутренний житель двадцать первого века, знающий про антибиотики и современные методы терапии, замер от ужаса. Здесь, в 1789 году, имея в распоряжении лишь кровопускания, горчичники и сомнительные настойки, пневмония была убийцей куда более эффективным, чем любая гильотина.

Я бросилась к двери.

— Архип! Жозеф! Сюда! Немедленно!

Через минуту спальня превратилась в штаб обороны. Мы не стали полагаться на местных эскулапов, которые при первых признаках болезни наверняка