Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

— Жозеф, скачи в аптеку, купи всё, что есть от лихорадки, только не давай им никакой дряни с ртутью, — командовала я, сбрасывая кружевную шаль и закатывая рукава платья. — Архип, грей воду, готовь горчичники, но делай это с умом! Прасковья, принеси всё постельное белье, будем менять его каждые три часа, он весь в поту!

Всю неделю я не отходила от его постели. Я сама готовила отвары из трав, сама следила за тем, чтобы в комнате был приток свежего, но не ледяного воздуха, сама меняла компрессы. Днем и ночью, при тусклом свете оплывающих свечей, я сидела у изголовья Василия Петровича, сжимая его горячую, сухую руку.

В его бреду перемешивалось всё: Семилетняя война, заговор Мировича, лица шведских драгун и мои собственные черты.

— Анна... — шептал он, едва ворочая пересохшим языком. — Беги... Ты должна уйти, пока не поздно. Париж... это мясорубка... Анна, ты слышишь?

— Я здесь, мой дорогой, — отвечала я, смачивая его губы влажной тканью. — Я никуда не уйду. Мы выберемся. Мы обязательно выберемся.

Смотря на его осунувшееся, бледное лицо, на котором проступила сеточка мелких морщин, я впервые по-настоящему осознала, как сильно я его люблю. Это была уже не сделка, не партнерство и даже не просто благодарность. Это была часть меня, без которой мое собственное существование — здесь, в этом чужом веке — потеряло бы всякий смысл.

На пятый день кризис, казалось, отступил. Лихорадка немного спала, хрипы стали тише. Впервые за неделю он открыл глаза и сфокусировал на мне взгляд.

— Вы... вы еще здесь, графиня? — голос его был слабым, но в нем снова промелькнула та самая, привычная ироничная усмешка.

— Куда же я денусь? — я улыбнулась сквозь слезы, целуя его ладонь. — Я прикована к вам, Василий Петрович. Оковы воронцовского дома куда крепче любых других.

Он слабо сжал мою руку.

— Наш план... с побегом... он рушится, Анна.

— План подождет, — отрезала я, поправляя подушки. — Сейчас главная задача — выжить. А побег... побег мы подготовим, когда вы сможете держаться в седле.

Я знала, что права. Но за окном, в сыром парижском декабре, мир продолжал катиться в бездну, и я чувствовала, как время — наше время — неумолимо ускользает сквозь пальцы, словно песок.

Глава двадцатая

глава 20.Гражданка Воронцова-сиделка и экономка.

В нашем особняке воцарилась тишина, которая была для меня страшнее любого крика. Тишина, в которой слышалось лишь тяжелое, свистящее дыхание Василия Петровича за закрытыми дверями спальни.

Кризис миновал, но болезнь не отпускала. Граф Воронцов, человек, привыкший к кавалерийским атакам и дипломатическим дуэлям, теперь с трудом мог подняться с кровати, чтобы просто выпить чашку бульона. Но в его глазах, когда он смотрел на меня, горел тот же холодный, стальной огонь.

— Анна... — хрипел он, сжимая мою руку. — Ты — единственная стена, которая у нас осталась. Никого не впускай. Никаких «друзей» дома. Мы «заняты», мы «в отъезде», мы «болеем корью». Считай наш дом бункером.

Я кивала, прикладывая холодный компресс к его горячему лбу. Я поняла главное: теперь я не просто графиня. Я — управляющий, интендант, казначей и начальник личной охраны в одном лице. Мой «аналитический ум» из двадцать первого века включился на полную мощность, отсекая панику и оставляя лишь холодный расчет.

Первым делом я провела жесткий аудит. Мы пересмотрели все наши резервы. Золото — в сундуки с двойным дном, которые я велела Архипу вмуровать в стену в подвале. Фамильное серебро — в ящики, замаскированные под провизию. Я составила график дежурств для наших преданных людей, вооружив их не только старыми пистолетами, но и четкими инструкциями: кто именно имеет право стучать в ворота и что отвечать на «неудобные» вопросы.

Париж снаружи бурлил. Революция начала пожирать своих детей, комитеты и секции множились, как грибы после дождя. К нам то и дело пытались заглянуть «на огонек» представители новых местных властей — люди с горящими глазами и грязными кокардами, искавшие то «врагов нации», то пожертвования на нужды бедняков.

Один такой визит я запомнила особенно хорошо. На пороге стоял приземистый делегат в красном колпаке, окруженный двумя вооруженными пиками «патриотами».

— Гражданин Воронцов! — пролаял он, размахивая бумагой с печатью. — Секция требует личного присутствия графа для разъяснения его связей с австрийским двором!

Я вышла к ним в строгом, темном платье, с безупречно прямой спиной и холодным, высокомерным выражением лица, которое так успешно переняла у Екатерины Алексеевны.

— Граф болен, гражданин, — мой голос был ровным, почти равнодушным. — У него «злокачественная лихорадка», крайне заразная. Вы хотите войти в его спальню и унести заразу в свою Секцию? Или, быть может, вы хотите, чтобы я лично проводила вас к нему, и через два дня весь ваш комитет слег с той же болезнью?

Делегат отшатнулся. В революционном Париже страх перед эпидемиями был почти таким же сильным, как страх перед гильотиной. Я видела, как он нервно поправляет перевязь, явно не горя желанием проверять мою искренность.

— Мы... мы просто исполняем долг, — пробормотал он, попятившись к воротам.

— Ваш долг — служить нации, а не умирать от лихорадки из-за неуместного любопытства, — отрезала я. — Передайте в Секцию, что я, графиня Воронцова, лично ручаюсь за здоровье мужа и его лояльность, если только нас не будут беспокоить. А если вам нужны пожертвования — вот, — я вытащила из кармана кошель и бросила его на землю к ногам «патриотов». — На нужды бедных. Это всё, что мы можем выделить, пока глава дома не встанет на ноги.

Они подобрали кошель и поспешно ретировались.

Когда за ними захлопнулись ворота, я прижалась лбом к холодному дереву, чувствуя, как мелко дрожат руки. Это был блеф. Чистой воды блеф. Но он сработал.

Вечером я возвращалась к мужу. Василий Петрович, уже немного окрепший, сидел в кресле, укрытый пледом, и внимательно следил за моей «отчетностью». Я рассказывала ему всё: про визит Секции, про то, какие цены сейчас на черном рынке на хлеб и как Архип смог выменять у контрабандистов пару бутылок хорошего бургундского.

Он слушал, едва заметно кивая, и я видела, как в его глазах растет нечто большее, чем просто благодарность. Это было уважение.

— Ты ведешь дела