Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

В великолепный, некогда принадлежавший древнему роду отель-особняк въехал новый жилец.

Спустя пару дней он лично явился к нам с визитом вежливости. Это был депутат Национального собрания по фамилии Трюбо — бывший провинциальный адвокат, чья карьера стремительно взлетела на волне революционных декретов и спекуляций церковными землями.

Месье Трюбо оказался суетливым, упитанным коротышкой, с лица которого градом катился пот, обильно размывая дешевую пудру. Он по-хозяйски оглядел нашу скромную, лишенную гобеленов гостиную, явно гордясь своим превосходством, и с помпой пригласил нас на новоселье.

— Гражданин Воронцов! Гражданка Воронцова! — вещал он, активно жестикулируя пухлыми ручками в кольцах. — Вы, как просвещенные иностранцы, должны разделить со мной трапезу! Завтра вечером. Никаких старорежимных церемоний, только братство и равенство!

Василий Петрович, облаченный в свой скромный «буржуазный» сюртук, отвесил идеальный, непроницаемый поклон и принял приглашение.

На следующий вечер мы переступили порог особняка де Субиз.

Едва войдя в парадную анфиладу, я остановилась как вкопанная. Мой внутренний искусствовед задохнулся, а внутренний таможенник из двадцать первого века нервно икнул. Изящный, гармоничный дворец превратился во что-то невообразимое. Это была жуткая, кричащая смесь пещеры Али-Бабы, лавки безумного антиквара и склада таможенного конфиската.

Депутат Трюбо тащил в свой новый дом всё, до чего могли дотянуться его липкие ручки.

Изящнейшая мебель эпохи Людовика XV красного дерева соседствовала с грубыми ренессансными сундуками. Стены были сплошь, без всякого вкуса и системы, завешаны полотнами Буше и Фрагонара, конфискованными из замков эмигрантов. Мраморные античные статуи нимф были зажаты между золочеными часами. Но самым чудовищным было другое: на каминных полках и консолях, вперемешку с фарфоровыми пастушками, стояли массивные золотые потиры, инкрустированные рубинами кресты и священные сосуды, явно реквизированные из разоренных церквей и аббатств.

Ворованное, скупленное за обесценивающиеся ассигнаты и перепроданное добро осело здесь плотным слоем. Трюбо водил нас по залам, лопаясь от гордости за свои «скромные жилищные условия гражданина», и хвастался этим складом награбленного с искренностью удачливого пирата.

Но коллекция вещей меркла перед коллекцией людей.

В главной гостиной нас поджидал личный «гаремчик» нового хозяина жизни. Это были пять разбитных, шумных девиц, которых депутат, очевидно, подобрал в Пале-Рояле или на театральных подмостках бульваров.

Девицы были разодеты так, словно собирались на прием к Марии-Антуанетте. На них были надеты платья из тяжелого, явно с чужого плеча снятого лионского шелка, а декольте и пальцы сверкали чужими фамильными бриллиантами. Однако никакие украшения не могли скрыть их откровенно плебейского прошлого.

Они громко, визгливо хохотали, хлопали депутата Трюбо по плечу, пили шампанское большими глотками и изъяснялись на таком отборном рыночном жаргоне, от которого даже у меня вяли уши.

— Эй, гражданка! — крикнула мне одна из них, пышногрудая блондинка в изумрудном платье, указывая на меня обглоданной куриной ножкой. — Чего ты такая кислая? Выпей с нами за свободу! Трюбо сегодня добрый, он нам еще по браслету обещал!

Я сжала зубы, натянув на лицо самую ледяную улыбку, и взяла предложенный бокал, стараясь не дышать густым ароматом мускуса, исходящим от девиц.

Василий Петрович весь вечер демонстрировал чудеса выдержки. Он вежливо слушал разглагольствования Трюбо о правах человека, филигранно уворачивался от сальных шуточек его «герцогинь» и ни единым мускулом лица не выдал того глубочайшего, брезгливого презрения, которое кипело в его душе.

Спустя два часа этой пытки мы, сославшись на мое нездоровье, поспешили откланяться.

Выйдя на свежий вечерний воздух и плотно закрыв за собой кованые ворота особняка де Субиз, Василий Петрович достал белоснежный батистовый платок и тщательно, с видимым омерзением вытер руки, словно прикоснулся к чему-то гнилому.

— Свобода, равенство, братство, — тихо, с убийственным сарказмом процедил муж, выбрасывая испорченный платок прямо в уличную сточную канаву. — Какая потрясающая, отвратительная комедия.

— Свиньи дорвались до золотого корыта, Василий Петрович, — я с облегчением вдохнула ночной воздух, беря его под руку. — Они прогнали аристократов не ради справедливости. Они просто захотели спать на их кроватях и пить из церковных чаш.Третье сословие стало всем.

— И самое печальное, Аннушка, что эти Трюбо — лишь первая волна, — мрачно отозвался граф, увлекая меня к нашему тихому, темному дому. — Они упиваются награбленным, не понимая, что скоро придут те, кто не носит шелков и не собирает статуи. Придут фанатики, которые с удовольствием отправят на гильотину и этого адвоката, и его размалеванный гарем просто за то, что они посмели разбогатеть.

Мы вошли в наш особняк, где пахло чистым воском и покоем. Иллюзии революции окончательно рухнули, оставив после себя лишь липкое чувство брезгливости и жгучее желание оказаться от этого безумного города как можно дальше.

глава двадцать шестая

глава 26. Тюильри

Август тысяча семьсот девяностого года после ливней дышал сыростью и безысходностью. В то утро Василий Петрович вошел в мою комнату с плотной бумагой в руках, украшенной размашистой подписью главнокомандующего Национальной гвардией.

— Наш блистательный маркиз Лафайет соизволил выписать нам пропуск, — с легкой, желчной иронией произнес муж, опуская документ на мой туалетный столик. — И, разумеется, он просил передать тебе самые любезные пожелания, душа моя.

Я брезгливо поморщилась, застегивая пуговицы на глухом, темно-коричневом шерстяном платье.

— Обойдусь без его пожеланий. Куда нам открывает двери эта бумага, Василий Петрович?

— Мы идем в Тюильри, Анна. С официальным визитом сочувствия к Людовику. Или, как его теперь всё чаще с издевкой называют на улицах, к гражданину Капету.

Я замерла, глядя на свое отражение в зеркале. Никаких «пуфов», никаких бриллиантов и пышных фижм. Сегодня мы с графом оделись как состоятельные, но скромные буржуа, чтобы не привлекать внимания парижской черни.

Тюильри. Дворец в самом сердце Парижа, который на протяжении многих десятилетий пустовал, служа пристанищем для пенсионеров двора и пыльных архивов. А теперь он стал резиденцией королей. Вернее, их тюрьмой.

Когда мы подъехали к дворцу, первое, что бросилось в глаза, — это охрана. Здесь больше не было верных швейцарцев или блестящих гвардейцев в белых мундирах. Повсюду, у каждых ворот и на каждом лестничном пролете, стояли солдаты Национальной гвардии в синих мундирах. Это были люди Лафайета. Они подчинялись не монарху, а революционным властям, и их взгляды, бросаемые на редких придворных, были полны небрежного превосходства.

Внутри дворец поражал своим холодом и неуютом. Огромные, гулкие залы, наскоро обставленные привезенной из Версаля мебелью, продувались сквозняками. От стен веяло сыростью и многолетней заброшенностью.

— Боже мой, — прошептала я, плотнее запахивая плащ, пока мы шли по длинной