Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

— Пейте, барон, — мягко, но с отцовской властностью приказал граф. — Испейте за здоровье вашей супруги и моего будущего... внучатого племянника или племянницы....

Они чокнулись. В глазах старого графа стояла глубокая, щемящая нежность. Он смотрел на сына своей покойной сестры, которого спас от позора, вырастил и сделал дворянином, и видел, как род Воронцовых пускает новые, здоровые корни вдали от петербургских морозов и французских мятежников.

— Жизнь всегда берет свое, Анна, — негромко сказал муж, обнимая меня за талию.

— Это значит лишь одно, Василий Петрович, — я сделала глоток коньяка, чувствуя, как живительное тепло разливается по венам. — Мы обязаны закончить наши дела здесь как можно скорее. Жозеф не должен пропустить рождение своего ребенка из-за Франции.

— Не пропустит, клянусь честью, — твердо пообещал граф, и его взгляд снова стал стальным и расчетливым. — К осени мы покинем этот проклятый город, Жозеф. Вы обнимете свою жену и возьмете на руки своего ребенка.

Весь оставшийся день в нашем особняке царила удивительно светлая атмосфера. Даже вечно хмурый Архип, узнав новости, позволил себе скупую улыбку и велел подать на ужин лучшее бургундское. На фоне умирающей французской монархии эта маленькая победа жизни давала нам всем колоссальные силы для того, чтобы бороться дальше.

глава двадцать восьмая

Глава 28.Пепел Пикардии.

Сентябрь тысяча семьсот девяностого года принес в Париж первые холодные ветра, срывавшие с деревьев пожелтевшую листву. Наш дом жил по строгим правилам осажденной крепости, и каждое новое лицо в его стенах вызывало у меня рефлекторную настороженность.

Поэтому, когда однажды утром я спустилась к завтраку и увидела в столовой незнакомого юношу в скромной ливрее, подающего кофейник, мой внутренний радар немедленно забил тревогу.

Юноша совершенно не походил на привычных крепких и расторопных парижских слуг. Это был очень худой, болезненно бледный молодой человек лет восемнадцати, с густой копной темных волос и огромными, застывшими в какой-то вечной, непроницаемой печали карими глазами.

Когда он ставил кофейник на стол, его тонкие, лишенные мозолей пальцы заметно дрожали, а серебряный поднос звякнул о столешницу куда громче, чем предписывал этикет хорошего дома.

— Зачем нам еще один слуга, Василий Петрович? — тихо спросила я мужа, когда юноша, изящно поклонившись, вышел из столовой. — Разве Архип и его ребята не справляются?

Граф, невозмутимо отрезая кусочек паштета, даже не поднял глаз от тарелки.

— Чтобы помогать Архипу, конечно, душа моя, — ровным, ничего не выражающим голосом ответил он. — Дом большой, лишние руки перед наступлением зимы нам не помешают. Зовут его Франсуа.

Я подозрительно прищурилась, но спорить за завтраком не стала. Однако в последующие дни я принялась внимательно наблюдать за этим таинственным «помощником».

Мой аналитический ум быстро сделал выводы: слугой Франсуа был просто отвратительным. Он держал тряпку для пыли так, словно это была ядовитая змея. Он путался в коридорах, забывал распоряжения и совершенно не умел чистить серебро. Но самым странным было то, что наш суровый Архип, который обычно за малейшую провинность сдирал с лакеев три шкуры, странным образом сквозь пальцы смотрел на эту вопиющую нерасторопность.

Более того, Франсуа то и дело исчезал. Я частенько находила его не на кухне, а в нашей библиотеке: он забывал о метле и «зависал» над открытыми томами Расина или Монтеня. А иногда он просто сидел на широком подоконнике в дальнем коридоре, обхватив колени руками, и часами, не мигая, смотрел в окно на моросящий парижский дождь. В его позе было столько безысходного, глухого отчаяния, что у меня сжималось сердце.

Вечером, когда двери нашей спальни плотно закрылись и мы с мужем остались одни, я решила, что с меня довольно этих шпионских игр в моем собственном доме.

Я села за туалетный столик, расчесывая волосы, и, глядя на отражение Василия Петровича, снимающего камзол, твердо сказала:

— А теперь, мой дорогой, давайте оставим сказки про «помощь Архипу» для Национальной гвардии. Я требую объяснений. Кто такой этот Франсуа на самом деле? И почему он читает по-латыни лучше, чем чистит ваши сапоги?

Граф замер. Он тяжело вздохнул, подошел ко мне и опустил свои большие, теплые руки на мои плечи. В зеркале я увидела, как его лицо стало суровым и бесконечно усталым.

— От твоих глаз ничего не утаишь, Аннушка, — тихо произнес он. — Ты права. Никакой он не слуга. Это виконт де Ламет. Сын старого графа де Ламет, с которым я когда-то имел честь дружить.

Мои руки с гребнем безвольно опустились на колени. Виконт. Мальчишка-аристократ в ливрее лакея, прячущийся в нашем доме.

— Зачем он здесь? — прошептала я.

— Меня попросили его приютить на время. Старые, надежные друзья, — Василий Петрович отошел к окну и прислонился лбом к холодному стеклу. — Он пробудет у нас, пока Жозеф не найдет безопасную оказию переправить его из Франции к родственникам в Австрию.

— Что случилось с его семьей? — у меня перехватило горло от страшной догадки. Я вспомнила те безумные, пустые карие глаза мальчика, в которых застыл невыразимый ужас.

Граф обернулся. Его голос дрогнул, выдавая глубокую, скрытую боль старого аристократа, наблюдающего гибель своего сословия.

— Крестьянский бунт. То, что они сейчас называют «Великим страхом», — глухо ответил муж. — Толпа вооруженных вилами и факелами крестьян пришла ночью. Их родовой замок в Пикардии спалили дотла. И не просто спалили... Всю семью вырезали. Старого графа, графиню, двух его младших сестер... Никто не выжил. Никто, кроме него.

Я судорожно прикрыла рот рукой, подавляя вскрик.

— Он выжил лишь чудом, Анна, — продолжил Василий Петрович, подходя ко мне и садясь на край кровати. — Он был в отъезде, гостил у друга в соседнем департаменте. Вернулся, когда на месте его дома уже дымились руины. Друзья его отца успели перехватить мальчика, переодели в лохмотья и тайно привезли в Париж, ко мне, потому что наш дом — одно из немногих мест, куда еще не смеют вламываться с обысками.

В спальне повисла тяжелая, густая тишина. Иллюзия того, что революция — это лишь газетные статьи и митинги в Пале-Рояле, рухнула окончательно. Революция была здесь, в нашем доме, в лице этого бледного, осиротевшего мальчика, у которого в одночасье отняли всё: семью, дом, имя и будущее.

Я медленно поднялась, подошла к мужу и крепко обняла его, прижимаясь лицом к его груди.

— Бедный ребенок... — прошептала я, чувствуя, как