Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

— Семью разместили в страшной спешке после того, как толпа пригнала их из Версаля, — тихо ответил Василий Петрович, опираясь на трость. — Но холод камня — ничто по сравнению с холодом унижения. Смотри.

Он едва заметно кивнул в сторону открытых дверей королевских апартаментов. У самого порога, развалившись на стуле и вытянув ноги, сидел гвардеец с мушкетом. Он даже не подумал встать, когда мы проходили мимо.

Позже я узнала страшную, немыслимую для монархии деталь: тотальный контроль революционеров дошел до того, что часовые стояли даже в спальне Марии-Антуанетты. Двери в ее покои не закрывались. У королевы Франции, перед которой еще недавно трепетала Европа, больше не было права на элементарную женскую приватность. Ее жизнь превратилась в круглосуточный спектакль под дулами ружей тюремщиков.

Нас ввели в салон, где Людовик XVI проводил утренний прием.

Это было жалкое зрелище. Король изо всех сил пытался поддерживать видимость нормальной жизни и старого версальского этикета. Проводились le lever, накрывались парадные обеды. Но масштаб двора катастрофически сократился. Вместо сотен разодетых принцев и герцогов здесь толпилась лишь горстка преданных слуг и случайных визитеров вроде нас.

Людовик выглядел постаревшим на десять лет. Его глаза потускнели, фигура обрюзгла. Он механически кивал, слушал дежурные фразы моего мужа, но мыслями был где-то далеко.

Пока граф Воронцов вел тихую беседу с монархом, я отошла к высокому окну, выходящему на сад.

Там, внизу, на территории старого лабиринта Тюильри, был наскоро устроен небольшой, отгороженный деревянными решетками садик. В этом клочке зелени ковырялся лопаткой в земле маленький мальчик в простом ,синем костюмчике. Наследник престола, дофин Франции. Вокруг решетки, не сводя с ребенка глаз, топтались вооруженные гвардейцы.

Мой внутренний историк закричал от невыносимой, режущей боли. Я смотрела на этого невинного ребенка, который играл под прицелом ружей, и знала его судьбу. Я знала, что эта золотая клетка скоро сменится каменным мешком тюрьмы Тампль. Знала, что его отнимут у матери, отдадут на воспитание пьянице-сапожнику Симону, что он будет медленно умирать от туберкулеза, побоев и одиночества в темной камере, забытый всем миром.

Я отвернулась от окна, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

Внезапно стекла в рамах мелко задрожали. С улицы, со стороны площади, донесся низкий, утробный, многоголосый гул. Это ревела парижская толпа. Окна дворца выходили прямо на улицы, где круглосуточно бурлили революционные митинги. Этот звук был постоянным фоном их жизни — звук затаившегося зверя, который в любую минуту мог выломать двери и ворваться внутрь.

Мария-Антуанетта, сидевшая неподалеку, вздрогнула и инстинктивно сжала ручки кресла. Ее бледное, некогда ослепительное лицо превратилось в застывшую маску страха. Королевская семья жила в перманентном, изматывающем ожидании погрома.

Мы покинули Тюильри в гнетущем молчании. Гвардейцы проводили нас теми же ленивыми, презрительными взглядами.

Когда наша карета выехала за ворота и смешалась с городским потоком, Василий Петрович тяжело оперся на набалдашник трости и прикрыл глаза.

— Гражданин Капет... — глухо произнес он. — Какое жестокое, извращенное падение. Это уже не монархия, Анна. Это агония. Они заперты в клетке с тигром и делают вид, что это просто светский раут.

— Мальчик... — я судорожно вздохнула, вспоминая фигурку дофина в саду. — Как же мне жаль их детей, Василий Петрович.

Граф молча взял мою руку и крепко сжал ее. В этот день, покинув ледяные залы Тюильри, мы оба окончательно поняли: для этой семьи пути назад больше не существует. Их судьба была предрешена, и нам оставалось лишь молиться, чтобы их конец был быстрым.

глава двадцать седьмая

глава27 Новости из Неаполя

Сентябрь тысяча семьсот девяностого года заливала Париж холодными, беспросветными дождями. Почтовое сообщение с остальной Европой из-за постоянных забастовок и проверок на заставах работало из рук вон плохо. Письма шли месяцами, терялись или вскрывались революционными комитетами.

Поэтому, когда в то промозглое утро я спустилась в кабинет Василия Петровича, меня поразила совершенно нетипичная для последних месяцев картина.

Дверь была приоткрыта. Мой муж, обычно сдержанный и суровый при чтении утренних депеш, стоял у окна с бокалом коньяка в руке и широко, искренне улыбался. А посреди кабинета находился наш секретарь Жозеф.

Этот всегда безупречно спокойный, собранный молодой человек, чьи нервы казались стальными даже во время обысков Национальной гвардии, сейчас выглядел совершенно иначе. Его руки, сжимавшие несколько смятых, исписанных убористым почерком листов, мелко дрожали. Щеки пылали, а в умных карих глазах блестели нескрываемые слезы.

— Что случилось? — я с тревогой переступила порог, инстинктивно готовясь к очередным плохим новостям.

— Случилось чудо, Аннушка, — бархатистым голосом ответил Василий Петрович, салютуя мне бокалом. — До нас наконец-то прорвалась почта из Италии.

Жозеф порывисто повернулся ко мне.

— Письмо от Бьянки, мадам! — выдохнул он, и его голос сорвался от переполнявших эмоций. — Курьер добирался через Марсель почти два месяца, но оно дошло!

Мое сердце радостно екнуло. Я прекрасно помнила, как тяжело далось нашему секретарю расставание с любимой женой, когда мы настояли на том, чтобы юная баронесса вместе с маленьким Паоло немедленно покинула закипающий Париж и вернулась в безопасность неаполитанской виллы. Жозеф, снедаемый тревогой за нее, остался с нами, считая своим священным долгом помочь графу Воронцову — человеку, заменившему ему отца, — спасти наши активы и подготовить побег.

— Как она, Жозеф? Как наш маленький Паоло? — я подошла ближе, с улыбкой глядя на сияющего секретаря.

— Всё благополучно, графиня! — Жозеф прижал письма к груди, словно величайшую в мире драгоценность. — Она пишет, что добралась без происшествий. На нашей вилле всё спокойно. Неаполь танцует, Везувий спит, а Паоло уже уверенно бегает по террасе и пытается ловить ящериц. Но самое главное...

Секретарь запнулся, густо покраснев, и перевел умоляющий, счастливый взгляд на Василия Петровича. Граф ободряюще кивнул.

— Бьянка в тягости, мадам, — тихо, с благоговейным трепетом произнес Жозеф. — Она ждет ребенка. У нас будет малыш.

Я ахнула и, совершенно позабыв о строгих правилах этикета, регламентирующих отношения хозяйки и секретаря, бросилась к Жозефу, крепко обняв его за плечи.

— Боже мой, Жозеф! Это же потрясающая, невероятная новость! Я так за вас рада! — я рассмеялась, чувствуя, как у самой наворачиваются слезы от этого внезапного лучика света в нашем мрачном парижском царстве. — Представляю, как Бьянка сейчас счастлива там, под итальянским солнцем!

Василий Петрович подошел к столу, налил из хрустального графина еще два бокала и протянул один мне, а второй