Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

на глаза наворачиваются слезы. — Пусть читает книги в нашей библиотеке, Василий Петрович. И пусть смотрит в окно. Если кто-то из Секции сунется в наш дом с вопросами о новых слугах, я лично спущу их с лестницы. Мы вытащим его отсюда.

Граф крепко прижал меня к себе, зарывшись лицом в мои волосы.

— Я знал, что ты поймешь, моя смелая девочка. Мы спасем его. Слово Воронцова.

В эту ночь мы долго не могли уснуть, прислушиваясь к завыванию парижского ветра за окном. А на следующий день я сама, ни слова не говоря, принесла в библиотеку, где снова прятался Франсуа, тарелку с горячими пирожками и положила ее рядом с томиком Монтеня. Юноша поднял на меня свои огромные, полные боли глаза, и я просто ободряюще, по-матерински улыбнулась ему, давая понять: здесь он в безопасности.

глава двадцать девятая

Глава 29.Салон Талейрана и тени уходящей эпохи.

К сентябрю тысяча семьсот девяностого года политический ландшафт Парижа изменился до неузнаваемости. Те, кто еще вчера скромно сидел в тени, сегодня вышли на авансцену, залитую безжалостным светом Революции.

Самым ярким примером этой метаморфозы стал наш старый знакомый по карточным баталиям — Шарль Морис де Талейран-Перигор. Епископ Отёнский, хромой бес и гений выживания, стремительно взлетел на самый Олимп. В феврале он успел побывать председателем Учредительного собрания, но главным его шедевром стала грандиозная экономическая реформа. Именно Талейран, князь церкви, хладнокровно предложил и провел декрет о национализации и распродаже всех церковных земель Франции.

Теперь он не просто ходил по чужим приемам. Он их устраивал.

Его новый салон поражал утонченной, рафинированной роскошью, которая резко контрастировала с криками голодной толпы на улицах. Когда мы с Василием Петровичем переступили порог его резиденции, мой внутренний историк приготовился к увлекательнейшему спектаклю.

Талейран встречал гостей лично. Опираясь на свою элегантную трость, он подошел к нам. В его бледных, проницательных глазах светился ум человека, который только что сорвал банк, но делает вид, что играл на медные гроши.

— Граф Воронцов. Графиня, — его обволакивающий, бархатный голос совершенно не изменился. Он изящно поцеловал мою руку. — Ваше присутствие — истинное украшение этого вечера. Признаться, я скучаю по нашим партиям в пикет. Никто в Париже не умеет так красиво блефовать, как вы, Василий Петрович.

— Блеф нынче перешел из карточных салонов в залы Национального собрания, монсеньор, — с легкой, непроницаемой улыбкой парировал мой муж. — И, смею заметить, вы играете там весьма крупными ставками.

Талейран лишь тонко усмехнулся, принимая комплимент. Затем его лицо приняло выражение почтительной озабоченности.

— Смею надеяться, вести из Петербурга благоприятны? Как здоровье вашей великой Императрицы? Ее политический гений всегда восхищал меня.

— Матушка-Государыня в превосходном здравии, благодарю вас, — ровно ответил граф. — Она с большим вниманием следит за успехами французской... свободы.

Мы обменялись еще парой дежурных, но скрывающих двойное дно фраз, после чего хозяин упорхнул к группе австрийских дипломатов.

Я взяла с подноса лакея бокал шампанского и огляделась. Салон Талейрана напоминал сюрреалистический зверинец, где в одной клетке собрали уходящую натуру и новых, голодных хищников.

Неподалеку, у фуршетного стола, нервно потея в слишком дорогом и безвкусно расшитом камзоле, переминался с ноги на ногу депутат Трюбо. Тот самый адвокат-спекулянт, в чей особняк-склад, набитый ворованным антиквариатом и разбитным гаремом, мы имели несчастье нанести визит летом. Здесь, среди акул большой политики, он выглядел жалким провинциальным жуликом, случайно попавшим на королевский бал. Никто из грандов не обращал на него внимания.

Мой взгляд скользнул к окну. Там стоял маркиз де Лафайет. «Герой двух миров» был один — гражданки Вальё, ради которой он забросил свою осаду нашего дома, рядом не наблюдалось. Маркиз увлеченно беседовал с высоким, статным мужчиной в расшитом золотом мундире.

— Посмотрите, Аннушка, — тихо произнес Василий Петрович, проследив за моим взглядом. — Наш парадный фасад в действии. Посол Андрей Разумовский собственной персоной.

Это было забавное зрелище. Лафайет, главнокомандующий революционной Национальной гвардией, с жаром что-то доказывал официальному представителю абсолютной русской монархии. Разумовский слушал его со снисходительной, дипломатичной полуулыбкой. Мы с мужем даже не сделали попытки подойти — наша роль «незаметных богатых иностранцев» работала безупречно.

Но мое внимание привлекли совершенно другие люди. Те, кто действительно вершил историю.

В глубоком кресле у камина, тяжело откинувшись на спинку, сидел граф де Мирабо.

Всего год назад в кофейне Версаля его голос громыхал, заставляя стены дрожать. Теперь же Лев Революции выглядел страшно. Его огромное, изрытое оспой лицо приобрело землисто-серый оттенок. Он тяжело, со свистом дышал, то и дело прижимая ко рту белоснежный батистовый платок и содрогаясь от глухого, влажного кашля. Мой внутренний врач мгновенно поставил диагноз. Он сгорал заживо. И я знала, что следующей весной этого гиганта не станет.

А прямо над ним, словно нависающая скала, возвышалась новая, восходящая звезда Парижа.

Это был Жорж Дантон. Мощный, широкоплечий, с изрезанным шрамами лицом и гривой жестких волос, он совершенно не вписывался в утонченный интерьер талейрановского салона. В нем чувствовалась первобытная, неконтролируемая, жестокая сила улицы. Он громко спорил с одним из министров, размахивая огромным кулаком, и его раскатистый смех то и дело перекрывал звуки струнного квартета.

Смерть и жизнь. Уходящий Мирабо, который тщетно пытался спасти монархию, и набирающий силу Дантон, который эту монархию скоро похоронит.

— Вы словно смотрите на призраков, Анна, — негромко заметил Василий Петрович, предлагая мне руку, чтобы перейти в соседний зал.

— Хуже, мой дорогой. Я смотрю на людей, которые думают, что управляют штормом, — я сделала глоток шампанского, чувствуя, как его холод не может унять внутренний озноб. — Этот салон... это их Тайная вечеря. Они пьют вино Талейрана и делают вид, что всё под контролем. Но скоро они начнут жрать друг друга.

Граф Воронцов бросил быстрый, цепкий взгляд на кашляющего Мирабо, затем на ревущего Дантона, и коротко, жестко кивнул.

— Значит, мы должны успеть закончить свои дела до того, как хозяева этого салона решат, что для спасения нации им нужны не только церковные земли, но и наши с вами головы. Идемте, душа моя. Отдадим дань вежливости швейцарскому послу, и домой. В воздухе здесь слишком явно пахнет склепом.

Мы покинули блистательный прием епископа Отёнского задолго до полуночи, увозя с собой стойкое, ледяное убеждение: время аристократических революций закончилось. На сцену выходили мясники.

глава тридцатая

Глава30.Мой личный заговор.

Франсуа исчез так же