Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

Мы сидели на краю огромной кровати, в полумраке, освещаемом лишь пламенем камина. Говорили мы исключительно на русском языке, быстром и тихом. В особняке, где каждый второй слуга-француз мог оказаться информатором новой власти, наш родной язык был лучшим и самым надежным шифром.

— Охрана Тюильри продажна, это факт, — задумчиво рассуждал граф, потирая подбородок. — Лафайет думает, что его синие мундиры — это оплот неподкупности. Вздор. Люди месяцами не получают нормального жалования. Золото откроет любые двери на черной лестнице дворца.

— Нам нужна замена, — так же по-русски, деловито продолжала я. — Мальчик из приюта, смертельно больной, чтобы подмена не вскрылась хотя бы несколько дней.

— Жозеф найдет, — кивнул Василий Петрович. — У него есть связи среди врачей в Отель-Дьё, лечащих бедноту. Корзина с грязным бельем, тележка зеленщика или двойное дно в карете лекаря — вынести ребенка из дворца можно. Охрана смотрит на входящих, но редко проверяет мусор, который вывозят.

Я слушала его, и мое сердце радостно колотилось. Мой старый гвардеец, организатор дворцовых переворотов, взялся за дело.

— Это возможно, — уверенно подытожила я, чувствуя, как план обретает плоть и кровь. — Но самое сложное — вывезти мальчика из страны. Заставы перекроют, Лафайет наверняка разошлет гонцов во все концы, как только подмена вскроется.

Василий Петрович посмотрел на меня с той самой умудренной печалью человека, который слишком хорошо знает природу власти и человеческих душ. Он накрыл мою ладонь своей и отрицательно покачал головой.

— Вывезти его за границу — это вопрос логистики, фальшивых паспортов и хороших лошадей, Аннушка. Это решаемо. Нет, самое сложное — другое.

— Что же?

— Самое сложное — уговорить королеву, — глухо ответил граф.

Я удивленно моргнула. — Уговорить мать спасти своего ребенка от тюрьмы и смерти? Да она должна ухватиться за эту соломинку!

— Вы рассуждаете как нормальная, любящая женщина, Анна, — муж тяжело вздохнул. — Но Мария-Антуанетта — королева. Она живет в иллюзиях. Она до сих пор верит, что европейские монархи придут им на помощь, что народ одумается, что власть вернется к Бурбонам. Отдать наследника престола в чужие руки, иностранцам, позволить увезти его в неизвестность, да еще и подкинуть вместо него в королевскую спальню простолюдина...

Граф сделал паузу, и в тишине спальни было слышно, как трещат поленья в огне.

— Для нее согласиться на этот план — значит признать свое абсолютное, тотальное поражение. Признать, что монархия рухнула, и что они обречены. Ее материнская любовь будет бороться с ее гордыней, Анна. И я не уверен, что любовь победит. Одно дело — играть в пастушек в Трианоне, и совсем другое — отдать своего сына навсегда, чтобы он выжил простым человеком, потеряв корону Франции.

Его слова обрушились на меня ледяным душем. Мой план, казавшийся таким стройным и логичным с точки зрения шпионской операции, разбивался о психологию австрийской принцессы. Чтобы спасти принца, нам предстояло пробить стену не из кирпича и гвардейских штыков, а из королевского тщеславия и слепоты. И это действительно пугало больше всего.

глава тридцать вторая

глава 32.Огонь кордильеров

Конец тысяча семьсот девяностого года напоминал медленно сжимающуюся удавку. Иллюзии о бескровном перерождении общества окончательно развеялись, уступив место суровой, беспощадной реальности.

Революция стремительно меняла свои цвета и свои законы. Двадцать первого октября Национальное собрание официально утвердило сине-бело-красный триколор в качестве государственного флага. Историческое белое знамя Бурбонов с золотыми лилиями, под которым Франция жила столетиями, было отправлено на свалку истории. Теперь трехцветные кокарды пестрели повсюду, превратившись из символа надежды в обязательный пропуск к выживанию.

Каждое утро Архип, возвращаясь с рынков, приносил тревожные вести. Страна пылала. В провинциях вспыхнули новые крестьянские бунты — мужики с вилами вновь пошли на усадьбы, чтобы сжигать феодальные архивы. Пламя перекинулось даже через океан: газеты пестрели сообщениями о кровавых восстаниях рабов во французских колониях, на Мартинике и в Сан-Доминго.

Но самым страшным, роковым решением властей стал декрет от двадцать седьмого ноября.

Мы с Василием Петровичем сидели в кабинете, когда Жозеф принес нам текст нового закона. Собрание обязало всех католических священников присягнуть на верность новой конституции.

Граф пробежал глазами текст и с глухим стуком опустил серебряный нож для бумаг на стол.

— Идиоты, — процедил старый дипломат, и в его голосе прозвучало искреннее, профессиональное презрение. — Они только что собственными руками раскололи Францию надвое.

— Вы думаете, священники откажутся? — спросила я.

— Истинные католики никогда не променяют Папу Римского на декрет кучки парижских адвокатов, Анна. Половина духовенства станет «неприсягнувшими». И что самое страшное: за этими священниками в деревнях пойдут миллионы темных, набожных крестьян. Парижские реформаторы только что заложили фундамент для жесточайшей гражданской войны.

Чтобы понимать, куда дует этот раскаленный ветер, нам нужно было спуститься с дипломатических высот на самое дно политической жизни. Василий Петрович решил, что пора навестить тех, кто действительно управляет улицей.

Наш путь лежал в Клуб кордельеров.

Основанный весной в здании старого, упраздненного монастыря францисканцев-кордельеров, этот клуб стал настоящим магнитом для самых бедных и самых радикальных слоев Парижа. В отличие от Якобинского клуба, где требовался немалый членский взнос, сюда пускали всех — ремесленников, прачек, сапожников и грузчиков.

Мы оделись предельно скромно. Я накинула темный шерстяной плащ с глубоким капюшоном, а Василий Петрович облачился в потертый суконный сюртук, став похожим на старого, уставшего нотариуса. Жозеф сопровождал нас, держа руку в кармане, где покоился заряженный пистолет.

Внутри бывшего монастыря царил полумрак, густо замешанный на запахах дешевого табака, кислого вина, мокрой шерсти и немытых тел. Под высокими готическими сводами гудело людское море. Здесь не было париков и тонких манер. За грубо сколоченными столами сидели люди с мозолистыми руками и горящими от голода и фанатизма глазами.

Мы забились в самый темный угол у колонны.

На импровизированную трибуну — пару сдвинутых бочек — вскочил молодой человек. Я мгновенно узнала его, несмотря на то, что его волосы были всклокочены, а лицо осунулось.

Люси-Симплис-Камиль Бенуа Демулен. Тот самый заикающийся журналист, который год назад спас меня от растерзания в Сент-Антуанском предместье.

Его заикание исчезало, когда он впадал в ярость. А сейчас он был в бешенстве.

— Граждане! — звенел его голос под сводами монастыря. — Национальное собрание предает нас! Они разделили народ на «активных» и «пассивных» граждан, дав право голоса только богачам! Разве для этого мы брали Бастилию?! Разве мы проливали кровь,