Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

Он был одет не в домашний шлафрок, а в строгий сюртук. В руках он держал стопку писем, только что доставленных нашим доверенным курьером.

— Отличные новости, Аннушка, — голос графа звучал ровно, но в нем не было ни капли радости. — Наши капиталы в лондонских банках окончательно легализованы. Жозеф перевел последние средства . Дом в Мейфэре готов к нашему приезду. Мы можем отправляться в Англию хоть завтра.

— Это же прекрасно, Василий Петрович! — я с облегчением отложила книгу, чувствуя, как с души падает последний камень. — Лондон... Наконец-то мы сможем перестать оглядываться. И Шарлю там будет безопаснее.

Граф подошел к камину, но не стал садиться. Он смотрел на пламя тяжелым, немигающим взглядом.

— Вы поедете в Неаполь с Архипом и мальчиком, — медленно, тщательно подбирая слова, произнес он. — А я... я должен вернуться.

Сначала я не поняла смысла сказанного. Слова повисли в воздухе, абсурдные, как шутка сумасшедшего.

— Вернуться? Куда? В Неаполь?

— В Париж, Анна, — он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела ту самую стальную, непробиваемую стену долга, о которую уже однажды разбивались мои уговоры.

Я вскочила с кресла. Книга с грохотом упала на пол.

— Вы сошли с ума! — мой голос сорвался на крик. — Вернуться в Париж?! Туда, откуда мы только что еле унесли ноги?! Там смертельно опасно! Лафайет, должно быть, рвет и мечет, обнаружив пропажу дофина! Если вас узнают, если поймут, кто вы такой, вас разорвут на куски еще до суда!

Я бросилась к нему, вцепившись пальцами в лацканы его сюртука.

— Зачем, Василий Петрович?! Зачем?! Мы же сделали всё! Мы спасли ребенка, мы вывели деньги!Мы послали сотни писем государыне!

Он мягко, но непреклонно накрыл мои руки своими ледяными ладонями.

— Мы спасли ребенка, Анна. Но я не спас свое честное имя в глазах Императрицы, — глухо ответил граф. — Подумайте сами. Отчеты в Петербург перестали поступать. Мое исчезновение будет воспринято императрицей не как благоразумие, а как трусость или, того хуже, предательство. Я обещал ей быть ее глазами в Париже. Я не могу просто сбежать, не завершив миссию.

— К черту Екатерину! К черту ее миссии! — я плакала, не в силах сдержать отчаяния. Впервые за всё наше путешествие паника захлестнула меня с головой. — Как вы можете меня оставить?! Вы обещали, что мы всегда будем вместе! Вы — моя единственная семья! Я не справлюсь одна с чужим королевским ребенком!

— Вы справитесь, моя смелая девочка, — он прижал меня к себе, зарываясь лицом в мои волосы. Его голос дрогнул. — Вы умнее и сильнее большинства государственных мужей. Вы вырастите Шарля. Вы убережете наши капиталы.

— Нет! Я не пущу вас! Вы умрете там, Василий Петрович! — я билась в его руках, чувствуя, как рушится весь мой с таким трудом построенный мир.

Он отстранился, взяв мое лицо в ладони, и заставил посмотреть ему в глаза. В них стояли слезы, которые этот железный человек никогда не позволял себе проливать на людях.

— Аннушка... — прошептал он, и в этом шепоте была вся боль прощания. — Я офицер. Я клятвопреступник, который всю жизнь пытался отмыть свою совесть после переворота шестьдесят второго года. Если я сейчас сбегу, бросив свой пост, я перестану уважать сам себя. И вы... вы тоже перестанете меня уважать. Дайте мне месяц. Два месяца, чтобы завершить дела , уничтожить шифры, , и передать агентурную сеть верным людям. А потом я приеду к вам . Слово Воронцова.

Я смотрела в его глаза и понимала: спорить бесполезно. Мой старый гвардеец, мой мудрый дипломат был прикован к своему долгу цепями, которые я не в силах была разорвать.

Швейцарская сказка закончилась, уступив место ледяному ужасу ожидания.

глава тридцать седьмая

Глава35.Январский Неаполь

Странная, глухая тишина, опустившаяся на Францию, пугала меня не меньше, чем отъезд мужа. Неделя сменяла неделю, а из Парижа не поступало никаких вестей о смерти наследника. Мария-Антуанетта продолжала играть в свою страшную, непонятную мне игру, пряча правду за плотно закрытыми дверями королевской спальни, а мой старый, упрямый гвардеец отправился обратно в этот кипящий котел, чтобы завершить дела и спасти свою офицерскую честь.

Оставаться в заснеженном Цюрихе одной, с чужим ребенком на руках и сжигающей изнутри тревогой, было невыносимо. Едва дождавшись, пока горные перевалы станут более-менее проходимыми, я отдала Архипу приказ собираться. Наш путь лежал на юг. В Неаполь.

Путешествие через январскую Италию разительно отличалось от нашего первого, беззаботного весеннего вояжа. Не было ни дурманящих запахов цветущих лимонов, ни ласкового солнца. Итальянская зима встретила нас прохладными ветрами, частыми дождями и промозглой сыростью.

Но главным отличием было отсутствие в карете Василия Петровича с его ироничными комментариями и энциклопедическими знаниями.Но строго говоря я со своими знаниями из 21 века зря видимо психовала.Русских аристократов в Париже в конце 18 века жило не мало.Строгановы,Воронцовы...Но если б кто то попал на гильотину,об этом бы писали обязательно,пусть не в учебниках истории,но где то....Я зачитывалась историческими романами в восьмом коассе.Пробило как дуру на романтику...Не было же ничего такого.После казни Людовика Екатерина обязала всех русских поданых вернуться и все вернулись.Я успокаивала себя и рядом дремал принц,дофин Франции,судьба которого мне была известна,но я ее изменила....Значит все возможно? Я тосковала по Василию Петровичу....

Его место рядом со мной занял пятилетний Луи-Шарль.

Оправившись от макового дурмана и потрясения, мальчик начал стремительно оттаивать. Детская психика, оторванная от гнетущей атмосферы Тюильри и вооруженных караулов, брала свое. Всю дорогу до Кампании наша карета звенела от его высокого, чистого голоска. Маленький спасенный Бурбон оказался обладателем живого, невероятно пытливого ума.

Его интересовало абсолютно всё. Он превратился в бесконечную, неиссякаемую фабрику вопросов, которые обрушивались на меня каждые пять минут.

— Мадам Анна, а почему у этих крестьян такие странные шляпы? — Мадам Анна, а почему море синее, а небо сегодня серое? — А почему лошади так громко фыркают? — А почему за нами больше не едут дяди с ружьями?

Я отвечала на сотый вопрос за день, стараясь быть терпеливой. Мой внутренний житель двадцать первого века понимал: для ребенка, чья короткая жизнь прошла в золотой клетке, этот тряский экипаж и размытые дороги Италии были величайшим, захватывающим