Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

Осознание того, что прямо сейчас в Тюильри какой-то чужой ребенок играет роль наследника престола, обреченного на смерть в Тампле, ударило меня под дых. Меня охватил такой жгучий порыв, что я вскочила с кресла. Если бы не здравый смысл, я бы немедленно приказала седлать лошадей и помчалась бы обратно, к берегам Франции, в этот кровавый, закипающий Париж, чтобы вытащить оттуда своего мужа и разгадать эту дворцовую тайну.

Но в этот момент с лужайки донесся звонкий, счастливый детский смех.

Я подошла к балюстраде. Там, внизу, маленький Шарль Бурбон, которого мы теперь называли просто нашим принцем, увлеченно гонял наглых итальянских голубей. На его щеках играл здоровый южный румянец, а в глазах не было ни капли страха. Я смотрела на спасенного ребенка, и мой порыв вернуться в Париж медленно угас. Мое место было здесь. Мой долг — защищать ту жизнь, которую мы уже спасли.

К тому же, Неаполь требовал моего постоянного присутствия.

В марте случилось долгожданное чудо: Бьянка разрешилась от бремени. Юная баронесса подарила нашему секретарю Жозефу невероятно красивую, здоровую девочку с огромными темными глазами, в которых безошибочно угадывалась итальянская порода.

Мы с Шарлем навещали их особняк на нашей улице почти каждый день. Пятилетний мальчик, лишенный нормального детства в золотой клетке Версаля, приходил в абсолютный восторг от младенца. Он мог часами тихо сидеть у колыбели, серьезно и ответственно покачивая ее, пока мы с Бьянкой пили кофе и обсуждали проблемы младенцев.

Шарля вообще полюбили все обитатели нашего дома. Настасья пекла для него особые сладкие пирожки, Архип вырезал ему деревянных лошадок, а горничные готовы были носить его на руках.

Единственным существом на вилле, которое категорически отказывалось признавать авторитет юного принца, был кот Персик.

Подарок Василия Петровича изрядно подрос, превратившись в огромное, пушистое и невероятно своенравное белое существо. Персик искренне считал себя полноправным хозяином Неаполя и терпеть не мог, когда его пытались тискать или наряжать. Периодически кот бунтовал: он вырывался из объятий мальчика, возмущенно шипел и пускал в ход когти.

Шарль, к его чести, переносил эти нападения с истинно бурбоновским стоицизмом. Он ни разу не заплакал и не побежал жаловаться, лишь упрямо поджимал губы и прятал поцарапанные пальцы за спину. В конце концов, ребенок, переживший штыки Национальной гвардии под своими окнами, явно не собирался пасовать перед каким-то персидским котом.

Но мое терпение оказалось не таким безграничным.

Однажды утром, застав кота за очередной попыткой расцарапать руку принцу, я решительно перехватила пушистого агрессора за шкирку. Вооружившись специальными кусачками из своего маникюрного набора, я усадила возмущенно вопящего Персика себе на колени и принялась безжалостно укорачивать его главное оружие.

— Ну всё, ваше кошачье величество, ваше тиранство окончено, — мстительно приговаривала я, откусывая острые кончики когтей, пока Шарль с восхищением наблюдал за этой экзекуцией. — Ты только посмотри на свое поведение! Живешь в роскоши, ешь сметану, а нападаешь на невинных людей из-за угла!

Я щелкнула щипчиками в последний раз, отпуская обиженного, лишенного сабель кота на пол, и строго погрозила ему вслед пальцем:

— Ты санкюлот, а не Персик! Иди в сад, революционер пушистый!

Шарль заливисто, искренне расхохотался, глядя, как белый кот, возмущенно подергивая хвостом, удаляется в заросли бугенвиллий. А я улыбнулась в ответ, понимая, что пока мы можем позволить себе смеяться над такими мелочами, наш маленький итальянский мир находится в полной, абсолютной безопасности.

глава тридцать девятая

Глава 39.Эхо Варрена

Лето тысяча семьсот девяносто первого года обрушилось на Кампанию изнуряющим, тягучим зноем. Но липкий пот, выступавший на моих висках по утрам, был вызван вовсе не неаполитанским солнцем.

Редкие, зашифрованные письма от Василия Петровича, доставляемые надежными курьерами, приносили из Франции вести одна страшнее другой. Мой внутренний историк знал расписание этой катастрофы, но читать сухие строки мужа было физически больно.

Кризис грянул в июне. Знаменитый Вареннский кризис.

Граф писал, что Людовик XVI с семьей попытался тайно бежать из Парижа к восточной границе, чтобы возглавить армию роялистов и организовать интервенцию. Мой муж, как всегда, оказался абсолютно, безжалостно прав: их тяжелая, роскошная берлина, набитая чемоданами и слугами, ползла со скоростью черепахи. План с треском провалился. В крошечном городке Варенн короля узнал простой почтмейстер. Венценосных беглецов арестовали и под конвоем Национальной гвардии с позором вернули в столицу.

«Париж встретил их гробовым, зловещим молчанием, Аннушка, — писал Василий Петрович своим четким, твердым почерком. — Никто не снимал шляп. Король больше не священен. Он — беглец и предатель в глазах толпы. Вера в монархию рухнула окончательно, и республиканские настроения теперь диктуют повестку в Собрании. Тюильри превратился в настоящую тюрьму. ».

Я опускала письмо на колени и долго смотрела на играющие вдали солнечные блики Неаполитанского залива. Там, в этой парижской тюрьме, вместе с Марией-Антуанеттой сидел чужой, подставной мальчик, играющий роль дофина. Круг сужался.

Чтобы не сойти с ума от тревоги за мужа, я с головой уходила в заботы о Шарле.

Мы много гуляли по Неаполю. Оставив душную виллу, мы спускались к набережной. Шестилетний мальчик, одетый в простой, но опрятный костюмчик , вприпрыжку бежал рядом со мной, крепко держа меня за руку.

Он поразительно быстро адаптировался. Прошлое в золотых залах Версаля стиралось из его детской памяти, заменяясь яркими красками Италии. Он больше никогда не называл себя принцем. Он откликался на имя Шарль, приветливо здоровался с торговками на рынке и приходил в абсолютный, неописуемый восторг от неаполитанского мороженого. Когда я покупала ему рожок с лимонным или фисташковым сорбетом, его лицо сияло таким обыкновенным, земным детским счастьем, что у меня сжималось сердце.

Однажды, когда полуденный зной загнал нас обратно в прохладную библиотеку виллы, я решила, что пора заняться его образованием.

Усадив Шарля за большой дубовый стол, я разложила перед ним чистые листы бумаги, приготовила перья и открыла привезенную из Парижа детскую азбуку.

— Ну что, мой юный принц, — бодро начала я, придвигая к нему чернильницу. — Пора учиться читать и писать. Начнем с простых букв. Смотри, это буква «А»...

Шарль серьезно посмотрел на меня своими огромными, умными глазами. В них мелькнула та самая, чисто бурбоновская снисходительность, которую он иногда забывал прятать. Он аккуратно, двумя пальчиками, взял у меня из рук книгу, перевернул несколько страниц и ясным, звонким голоском бегло, без единой