Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

приключением. Даже наш суровый Архип, сидевший на козлах, то и дело смягчался, когда Шарль на остановках серьезно и уважительно жал его огромную, мозолистую руку. и просил разрешения покормить лошадей морковкой.

Когда наша карета, наконец, въехала в ворота неаполитанской виллы, я испытала острое чувство дежавю, смешанное с горькой тоской.

Вилла была прекрасна. Бугенвиллии хоть и сбросили часть листвы, но дом все равно дышал южным уютом. Однако без графа Воронцова, без запаха его табака, без его трости, прислоненной к креслу на террасе, этот огромный, светлый дом показался мне пронзительно пустым и холодным. Я бродила по мраморным полам, касалась спинок кресел и чувствовала, как сильно, до физической боли, мне не хватает моего мужа.

Спас меня от уныния Шарль.

Мальчику Неаполь пришелся по душе. Запретов здесь было минимум, а пространства для игр — целый сад. Но главной любовью юного дофина стал Персик — один из тех самых белоснежных персидских котят, которых Василий Петрович подарил мне на именины. Кот изрядно подрос, превратившись в пушистое, своенравное облако, и неохотно позволил маленькому принцу таскать себя на руках и завязывать на шее шелковые банты.

Спустя несколько часов после нашего приезда на виллу пожаловала Бьянка.

Юная баронесса была уже на сносях. Ее фигура тяжело округлилась, но глаза сияли прежним теплым, искренним светом. Едва переступив порог гостиной и увидев меня, Бьянка не выдержала. Она отбросила зонтик и, тяжело переваливаясь, бросилась ко мне.

Мы обнялись так крепко, как только позволял ее живот, и обе расплакались. Это были слезы облегчения, пережитого страха и радости встречи.

— Мадонна Санта, Анна! — всхлипывала итальянка, целуя мои щеки. — Жозеф писал мне, что творится в Париже...А еще эти слухи! Газеты пишут ужас! Я так боялась за вас! Я ставила свечи святому Януарию каждый день!

— Всё будет хорошо, Бьянка. Мой муж знает, что делает, — я заставила себя улыбнуться, хотя внутри всё сжималось от страха за Василия Петровича. Я усадила подругу в кресло и вытерла ей слезы.

В этот момент двери гостиной с шумом распахнулись. В комнату вихрем влетел Шарль, волоча за собой слегка недовольного, но смирившегося со своей участью Персика.

Бьянка удивленно замерла, глядя на темноволосого, изящного мальчика в добротном костюмчике из тонкого сукна.

— О, Господи... — она перевела растерянный взгляд на меня. — Анна? Но... кто этот ребенок?

Я глубоко вздохнула. Легенда была отрепетирована и подготовлена заранее, но врать близкой подруге всегда тяжело.

— Во Франции сейчас много сирот, милая, — мягко, с легкой грустью произнесла я, подходя к мальчику и ласково гладя его по голове. — Беспорядки, болезни... Мы с Василием Петровичем не смогли пройти мимо. Мы усыновили Шарля. Теперь он наш воспитанник.Он из хорошой семьи и он одинок....

Я едва не произнесла слово "сирота".

Бьянка, чье сердце, полное грядущего материнства, было сейчас особенно чувствительным, растроганно прижала ладони к груди.

— Какой благородный поступок... — прошептала она, с умилением глядя на ребенка. — Иди сюда, малыш. Какой прелестный мальчуган! Настоящий ангелочек.

Шарль, привыкший с рождения к совершенно иному обращению, остановился и серьезно, с чисто бурбоновским достоинством посмотрел на умиляющуюся баронессу.

— Я не мальчуган, мадам, — звонко и твердо заявил он, выпустив кота. — Я — принц.

Мое сердце совершило кульбит и ухнуло куда-то в район желудка. Вся наша шпионская операция, сотни переведенных ливров и поддельные швейцарские паспорта могли рухнуть из-за одной детской оговорки! Бьянка удивленно моргнула.

Но я мгновенно взяла себя в руки. Мой внутренний кризис-менеджер сработал на опережение.

Я опустилась на колени прямо на персидский ковер, обняла мальчика за плечики и, лукаво, с нежной улыбкой заглянув в его глаза, громко произнесла:

— Конечно, ты принц, мой дорогой. Ты — мой самый любимый, самый ненаглядный принц на всем свете. Разве для матери ее сын может быть кем-то другим?

Бьянка облегченно рассмеялась, умиляясь этой «материнской» сцене. Опасный момент был пройден.

Шарль, который за месяцы нашего путешествия привык доверять мне больше всех на свете, почувствовал мою поддержку. Он по-детски доверчиво прижался головой ко мне обвил мою талию тонкими ручками и, подняв на меня свои огромные, ясные глаза, спросил с обезоруживающей невинностью:

— Раз я твой принц... а можно мне тогда еще одно чудесное пирожное от тети Насти? С капустой!

Мы с Бьянкой расхохотались в голос. Напряжение, висевшее в воздухе, окончательно лопнуло. Я прижала к себе этого маленького беглеца, чувствуя, как в моем сердце расцветает настоящая, глубокая материнская нежность. У него больше не было короны, не было Лувра и Версаля, но у него были пирожки (которые он именовал пирожными)от тети Насти, кот Персик и семья, которая не отдаст его ни одной революции в мире.

глава тридцать восьмая

глава 38.Пушистый санкюлот

Весна тысяча семьсот девяносто первого года ворвалась в Неаполь неистовым, ослепительным цветением. Склоны холмов покрылись пеной миндальных и лимонных садов, а воздух стал настолько густым и сладким, что его, казалось, можно было пить вместо вина.

Жизнь на вилле текла своим чередом, пока в один из таких прозрачных, солнечных дней курьер не доставил мне долгожданный пакет из Франции.

Письмо от Василия Петровича было написано нашим излюбленным «деловым» языком, полным тонких метафор и полунамеков, чтобы ни один перлюстратор не догадался об истинном смысле послания. Муж сообщал, что его здоровье полностью восстановилось, дела по «закрытию французских филиалов» близятся к завершению, а атмосфера в столице пока стабильна.

Но один абзац заставил меня побледнеть и перечитать его трижды.

«Главные акционеры из Тюильри пребывают в прекрасном, бодром настроении, — писал граф уверенным, ровным почерком. — К слову, их младший наследник совершенно оправился от зимней простуды, вполне освоился в своей резиденции и каждый день изволит гулять в саду под присмотром гвардии».

Письмо выпало из моих ослабевших пальцев и спланировало на мраморный пол террасы.

Освоился? Гуляет в саду?!

В моей голове мгновенно вспыхнула страшная, леденящая кровь картина: парижская рождественская ночь, пронизывающий ветер и ледяное, безжизненное тельце мальчика из трущоб, которого мы спрятали под королевским балдахином.

Как освоился? Кто освоился?! Мертвый мальчик не был мертвым?!

Мой внутренний аналитик из двадцать первого века забился в панике, пытаясь найти рациональное объяснение. Впал в летаргический сон от маковой настойки, а потом очнулся? Нет, исключено, Архип лично констатировал смерть. Значит... значит, Мария-Антуанетта, обнаружив в постели мертвого простолюдина, не подняла крик. Поняв, что настоящий сын спасен, эта отчаявшаяся, гордая женщина сыграла