Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

Но утро принесло лишь обычный зимний холод и скрип телег зеленщиков.

Ничего не случилось. Ни завтра, ни послезавтра.

Вечером после Рождества Жозеф вернулся со своего дежурства у ворот дворца. Он был продрогшим до костей, но абсолютно спокойным.

— Тишина, Василий Петрович, — доложил он, грея руки у камина в кабинете графа и с наслаждением принимая из моих рук чашку горячего пунша. — Караулы сменились штатно. Никакой беготни врачей, никаких рыданий фрейлин. Официальный бюллетень двора гласит, что дофин слегка простужен и почивает в своих покоях. Никого к нему не пускают, кроме самой королевы и ее самой доверенной служанки.

Прошло три дня. Город жил своей обычной, нервной жизнью, не подозревая, что в королевской спальне на огромной кровати под парчовым балдахином лежит мертвый мальчик из Сент-Антуанского предместья.

Василий Петрович, расхаживая по кабинету, остановился и задумчиво потер подбородок набалдашником трости.

— Так... все очень странно, — медленно произнес граф. Его брови сошлись на переносице. — Двор молчит.Все молчат....

— Но почему?! — я вскочила с кресла, не в силах больше выносить этого напряжения. — Мария-Антуанетта же понимает, что тело скоро начнет меняться! Она не сможет скрывать это вечно. Может быть, она не поняла, что это чужой ребенок? Или она тронулась рассудком от горя? Я должна пойти туда, Василий Петрович! Под видом прачки, как в прошлый раз... Я должна узнать, что там происходит!

— Нет, — ледяным, не терпящим ни малейших возражений тоном отрезал муж. Он повернулся ко мне, и в его глазах стояла сталь. — Мы не будем рисковать. Ни вами, ни мальчиком, ни всей нашей операцией. Королева сделала свой выбор. Скрывая смерть «сына», она тянет время. Возможно, боится, что толпа ворвется во дворец, обвинив ее в отравлении. А возможно, ее материнское сердце все-таки победило гордыню, и она дает нам фору, чтобы мы успели увезти настоящего Луи-Шарля как можно дальше. В любом случае, мы уходим. Сейчас.

Спорить с графом Воронцовым, когда он включал режим главнокомандующего, было бесполезно. Да и мой собственный здравый смысл подсказывал, что оставаться в Париже с самым разыскиваемым (в перспективе) ребенком Европы — чистое безумие.

К вечеру того же дня из ворот нашего особняка, не привлекая лишнего внимания, выехала добротная, крепкая дорожная карета. Никаких гербов Воронцовых.

Согласно бумагам, в сторону швейцарской границы направлялся почтенный швейцарский негоциант месье Мирвант со своей семьей, возвращающийся в родной Цюрих. Роль Мирванта безупречно исполнял Василий Петрович в скромном темном сюртуке и очках. Я играла роль его супруги, кутаясь в дорожный плащ простого сукна. На козлах, сжимая вожжи и спрятав под кафтаном пару заряженных пистолетов, сидел Архип.

А на сиденье между нами, укутанный в теплый шерстяной плед, сидел маленький принц дома Бурбонов.

Документы, которые Василий Петрович предъявлял на заставах, были не просто хорошей подделкой — они были настоящими. Граф использовал свои старые дипломатические связи, и посол Швейцарии, не задавая лишних вопросов старому другу, выправил нам идеальные паспорта. Для патрульных Национальной гвардии мы были скучными иностранными коммерсантами, не представляющими никакого интереса.

Мальчик перенес действие макового отвара на удивление легко. Когда он окончательно проснулся в нашем доме и увидел вокруг незнакомые лица, он не стал биться в истерике или звать маму. Луи-Шарль, герцог Нормандский и дофин Франции, которому было всего пять лет, оказался ребенком не по годам смышленым и удивительно спокойным. Жизнь в золотой клетке Тюильри, под прицелом ружей и враждебных взглядов, рано научила его сдерживать эмоции.

Он молча позволил мне переодеть его в добротный, но простой костюмчик из коричневой шерсти, послушно съел предложенный бульон и теперь тихо сидел в карете, разглядывая мелькающие за окном заснеженные деревья.

Я смотрела на этого хрупкого мальчика с тонкими, благородными чертами лица, и у меня сжималось сердце. Я знала, от какого страшного, гниющего ада в башне Тампль мы его только что спасли.

Луи-Шарль перевел взгляд на меня. Его большие, ясные глаза были совершенно серьезными.

— Мадам, — его детский, высокий голосок прозвучал в тишине кареты неожиданно твердо. Он обратился ко мне без привычного королевского высокомерия, словно интуитивно понимая, что его статус остался там, в Париже. — Мы едем не к маме?

Я судорожно сглотнула. Врать ребенку, которого только что навсегда оторвали от семьи, было невыносимо тяжело, но сказать правду — еще опаснее. Я осторожно взяла его маленькую, холодную ладошку в свои руки и постаралась улыбнуться как можно мягче.

— Нет, мой милый, — тихо ответила я, поглаживая его пальчики. — Твоя мама попросила нас увезти тебя в безопасное место. Там, где нет злых людей с пиками и ружьями. Мы едем к твоей тете. Далеко-далеко.

Ребенок несколько секунд внимательно смотрел мне в глаза. Он явно обдумывал мои слова своим по-взрослому цепким умом. Он не стал плакать или требовать немедленно развернуть карету. В его маленькой душе уже поселилось то самое спасительное смирение, которое иногда даруется детям, пережившим слишком много страха.

Он послушно кивнул и отвернулся к темному окну.

— Хорошо, — тихо, с какой-то щемящей, недетской тоской произнес спасенный дофин Франции. — Жаль только, я не смог поцеловать маму на прощание.

Василий Петрович, сидевший напротив, тяжело вздохнул и отвел взгляд, делая вид, что поправляет воротник своего плаща. А я прижала ладонь к губам, чтобы не разрыдаться в голос. Мы спасли его жизнь, но цена этого спасения была страшной. Карета швейцарского негоцианта Мирванта уносила нас всё дальше от Парижа, навсегда стирая имя Луи-Шарля Бурбона с кровавых страниц Французской революции.

глава тридцать шестая

глава 36.Цюрих

Цюрих встретил нас сказочной, почти нереальной после парижского безумия тишиной. Город лежал у берегов замерзшего озера, укрытый пушистым снегом, словно белоснежным саваном. В воздухе пахло хвоей, жареными каштанами и глинтвейном. В окнах аккуратных, пряничных домиков еще горели огни недавно отшумевшего Рождества, а по вечерам до нас доносился приглушенный звон церковных колоколов.

Мы сняли просторный, теплый дом на окраине. Маленький Луи-Шарль, которого мы теперь называли просто Шарлем, племянником месье Мирванта, понемногу оттаивал. Он перестал вздрагивать от каждого громкого звука, с удовольствием ел швейцарские сладости и часами играл с деревянными солдатиками, которые Архип принес из лавки.

Казалось, мы оказались в раю. В безопасности.

Но однажды вечером, когда Шарль уже спал в своей комнате, а