Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

незаметно, как и появился. Однажды промозглым осенним утром я просто не обнаружила его ни в столовой с кофейником, ни на широком подоконнике в библиотеке. Архип, на мой вопросительный взгляд, лишь коротко и многозначительно кивнул. Я мысленно выдохнула: значит, Жозеф нашел надежную оказию, и юный виконт де Ламет уже на пути к английским берегам.

Свято место пустовало недолго. Буквально через пару дней на нашем заднем дворе появился новый работник.

Это был конюх по имени Бертран. Веселый, ослепительно красивый брюнет не старше тридцати лет, с белозубой улыбкой и слишком уж изящными для простолюдина руками. Он носил грубую холщовую рубаху, но то, как грациозно он вскакивал в седло и как безупречно чисто говорил по-французски, выдавало его с головой. Еще один беглый маркиз или шевалье, спасающийся от вил крестьян или гнева якобинцев?

Мой внутренний аналитик лишь усмехнулся. Я больше не приходила к мужу с допросами. Стало совершенно очевидно, что наш особняк в Сен-Жерменском предместье под прикрытием дипломатического статуса и мнимой болезни графа превратился в тайный перевалочный пункт. И меня это абсолютно устраивало.

Но рутина спасения взрослых, дееспособных дворян больше не занимала мои мысли. После нашего визита в Тюильри в моей голове поселилась самая настоящая идея фикс. Она преследовала меня днем, не давала спать по ночам, билась в висках навязчивым пульсом.

Маленький принц. Луи-Шарль.

Я сидела в своей комнате, глядя на огонь в камине, и раз за разом прокручивала в памяти всё, что знала об этом ребенке из учебников истории и исторических хроник двадцать первого века.

Он родился в Пасхальное Воскресенье, двадцать седьмого марта тысяча семьсот восемьдесят пятого года. С самого рождения он получил титул герцога Нормандского — невероятно редкий титул, который в последний раз присваивался во французской королевской семье аж в пятнадцатом веке. Он был вторым сыном в семье Людовика XVI и Марии-Антуанетты, но после недавней смерти старшего брата, дофина Луи-Жозефа, именно он стал прямым наследником престола.

И именно его происхождение было окутано густой, ядовитой пеленой дворцовых сплетен.

Я помнила странную, холодную запись в дневнике самого короля Людовика, сделанную в день появления мальчика на свет: «Роды королевы. Рождение герцога Нормандского. Все прошло так же, как и с моим сыном».

Как и с моим сыном.

Эта фраза сводила историков с ума. Означало ли это, что король, прекрасно осведомленный об интригах жены, не считал Луи-Шарля своим биологическим ребенком? Или простофиля-монарх, всегда испытывавший трудности с изящной словесностью, просто пропустил слово «первым»? В Париже ни для кого не было секретом, что главным подозреваемым на роль истинного отца мальчика был шведский дворянин, ослепительный красавец и близкий друг королевской семьи — граф Ханс Аксель фон Ферзен.

Но мне было абсолютно, категорически плевать на генетику Бурбонов и альковные тайны Марии-Антуанетты.

Для меня Луи-Шарль был просто пятилетним мальчишкой. Ребенком, который сейчас играл с деревянной лопаткой в огороженном садике Тюильри под дулами ружей солдат Национальной гвардии.

Король и королева были взрослыми людьми. Они сами выстроили свою политическую гильотину годами слепоты, роскоши и фатальных ошибок. Их судьба была предрешена их собственными руками. Но этот пятилетний мальчик не был виноват ни в налогах, ни в голоде, ни в пустой казне.

Я закрыла глаза, и к горлу подступил тошнотворный, ледяной ком. Я знала, что его ждет. Это не будет быстрая, почти милосердная смерть на эшафоте. Революция поступит с ним гораздо страшнее. Его оторвут от матери, бросят в темную, зловонную камеру башни Тампль. Его отдадут на воспитание пьянице и садисту — сапожнику Антуану Симону. Ребенка будут избивать, спаивать дешевым вином, заставлять петь похабные революционные песни и проклинать собственных родителей. Он будет медленно гнить заживо в одиночестве, в темноте, покрытый струпьями, и умрет от туберкулеза в возрасте десяти лет, сломленный и забытый всем миром.

— Нет, — прошептала я вслух, до боли сжимая подлокотники кресла. — Я не позволю этому случиться.

Мой спаситель из двадцать первого века объединился с интриганкой восемнадцатого. Если мы с Василием Петровичем умудряемся вытаскивать из страны виконтов и прятать их под видом конюхов, значит, мы сможем вытащить и ребенка!

Мой мозг заработал с лихорадочной скоростью. Нужна замена. Другой мальчик, похожий по возрасту и комплекции, в идеале — смертельно больной сирота, которому всё равно осталось жить считанные дни и который умрет в Тампле вместо принца, позволив официальной истории идти своим чередом. Нужен подкуп стражи. Нужны фальшивые документы. И нужен гениальный план отхода.

Оставалось самое сложное.

Уговорить моего невероятного, прагматичного мужа ввязаться в авантюру, равной которой не было в истории Европы. Похищение наследника французского престола было государственной изменой немыслимого масштаба, актом, который мог стоить головы не только нам, но и бросить тень на всю Российскую Империю.

Но я знала, что граф Воронцов однажды уже шагнул против присяги ради спасения страны. Теперь мне предстояло заставить его шагнуть в бездну ради спасения одного-единственного невинного ребенка.

глава тридцать первая

Глава31.План графини Воронцовой

Весь день я готовилась к генеральному сражению. Я мысленно выстраивала аргументы, подбирала исторические примеры, репетировала интонации — от молящих до категоричных. Я была уверена, что мой прагматичный, расчетливый муж, узнав о моей безумной идее похитить наследника французского престола, придет в ужас и категорически запретит даже думать об этом.

Но я зря тревожилась. Моя идея совершенно не испугала графа.

Когда вечером, оставшись наедине, я на одном дыхании, с горящими глазами выложила ему свой план спасения Луи-Шарля, Василий Петрович не стал кричать или хвататься за сердце. Он лишь долго смотрел на меня, отложив книгу на столик, а затем его губы тронула мягкая, снисходительная и невероятно теплая улыбка.

— У тебя бесстрашное сердце, душа моя, — произнес он, качая головой.

— Спасибо, — я с облегчением выдохнула, чувствуя, как спадает внутреннее напряжение.

— И легкомысленная голова, уж прости, — тут же добавил он с легкой иронией, поднимаясь с кресла и подходя ко мне. — Ты предлагаешь мне украсть дофина Франции из-под носа Национальной гвардии. За такое, моя милая, нас не просто казнят — нас четвертуют на Гревской площади.

— Но вы не сказали «нет», Василий Петрович, — я с надеждой заглянула в его глаза, уловив в них тот самый азартный блеск, который появлялся каждый раз, когда он садился за карточный стол с Талейраном или обводил вокруг пальца австрийского императора.

Позже, когда слуги были отпущены и тяжелые дубовые двери нашей спальни надежно заперты на засов,