Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

руки обычную, хоть и дорогую трость. В этом «буржуазном камуфляже», делавшем его похожим на состоятельного парижского нотариуса, граф почти каждый день исчезал по своим делам, взяв в сопровождение Жозефа или Архипа. Он виртуозно заметал следы наших активов, готовя почву для окончательного побега.

Я же, лишенная необходимости наносить визиты модисткам и распивать чай с принцессами, с головой ушла в быт.

Мой внутренний кризис-менеджер из двадцать первого века полностью взял верх над аристократическими замашками. Я заперла в сундуки шелка и бриллианты, надела простые, удобные шерстяные платья и принялась вести хозяйство нашего огромного пустого особняка с хваткой суровой помещицы из какой-нибудь Рязанской губернии. Я лично проверяла накладные, пересчитывала окорока в погребе, выдавала мыло горничным и торговалась с поставщиками дров так ожесточенно, словно от каждого ливра зависела судьба Российской Империи.

Иногда, стоя у окна и слушая доносящиеся от соседей звуки скрипок и пьяный смех какого-нибудь разбогатевшего спекулянта, я лишь горько усмехалась. Старый Париж умер, а новый танцевал на его могиле. Мы же просто сидели в зрительном зале с погашенным светом, ожидая, когда опустится занавес, чтобы тихо, по-английски, покинуть этот сумасшедший театр.

глава двадцать четвертая

Глава 24.Долг

Через неделю после грандиозного, шумного и насквозь фальшивого празднования первой годовщины взятия Бастилии парижская жара стала невыносимой. Иллюзия всеобщего братства, витавшая над Марсовым полем, быстро испарилась, уступив место привычной тревоге и духоте.

Мой внутренний аналитик уже несколько недель бился над одной логической нестыковкой. Здоровье Василия Петровича полностью восстановилось. Наши основные капиталы, благодаря гению Жозефа, давно покоились в лондонских банках. Коляски стояли в каретном сарае, лишенные компрометирующих гербов. Нас ничто физически не держало в этом закипающем котле. Но мы почему-то продолжали сидеть в Сен-Жерменском предместье, наблюдая, как вокруг нас один за другим пустеют соседние особняки.

В поисках ответов я решительным шагом направилась на половину мужа.

Дверь в кабинет была приоткрыта. Я тихо зашла внутрь. Василий Петрович расхаживал по комнате, заложив руки за спину, и монотонным, сосредоточенным голосом диктовал письма. Жозеф, склонившись над столом, так быстро скрипел пером, что казалось, от бумаги вот-вот пойдет дым.

Услышав шорох моего платья, граф остановился и тепло улыбнулся.

— Душа моя, еще полчаса, и я совершенно свободен, — мягко произнес он, кивком указывая мне на кресло у окна.

Но я не стала садиться. Я остановилась посреди кабинета, скрестила руки на груди и посмотрела мужу прямо в глаза. Отступать я не собиралась.

— Я просто хочу спросить, дорогой, — мой голос прозвучал неестественно звонко в тишине комнаты. — Мы ведь не уезжаем не из-за незавершенных финансовых дел, верно? Мы не уезжаем, потому что Петербург требует твоего присутствия здесь? Ты НЕ МОЖЕШЬ УЕХАТЬ?

В кабинете повисла тяжелая, густая тишина.

Граф и Жозеф коротко, многозначительно переглянулись. В этом взгляде было всё: и досада раскрытого разведчика, и восхищение, и усталое смирение.

Василий Петрович чуть заметно кивнул. Жозеф мгновенно поднялся, бесшумно собрал исписанные листы в кожаную папку, поклонился и, не проронив ни слова, покинул кабинет, плотно закрыв за собой дубовые двери. Мы остались одни.

Граф тяжело оперся ладонями о край массивного стола. Впервые за долгое время он выглядел не как всесильный екатерининский вельможа, а как бесконечно уставший человек, придавленный непосильным грузом.

Он медленно выпрямился, обошел стол и подошел ко мне вплотную.

— Ты самая умная женщина нашего века, милая, — глухо, с надрывом произнес муж, беря мои руки в свои. Его пальцы были ледяными, несмотря на летнюю жару. — Ты, увы, абсолютно права. Я исполняю свой долг.

Он опустил голову, словно каждое слово давалось ему с физической болью.

— Государыня слепа в своем гневе на французов. Ее официальные послы шлют ей то, что она хочет слышать, или то, что им диктует страх. Я — ее единственные негласные, не затуманенные паникой глаза в Париже. Она приказала мне оставаться здесь столько, сколько потребуется, чтобы понимать, куда ударит эта гидра, когда окончательно сожрет своего короля. И я не могу нарушить прямой приказ, не став государственным изменником.

Он отпустил мои руки и с отчаянием провел ладонью по лицу.

— И я запер тебя здесь, в этих стенах, как в монастыре, — с горечью выдохнул Василий Петрович. — Ты вынуждена прятать свои бриллианты, вести хозяйство, как рязанская помещица, и вздрагивать от каждого крика на улице. Я подвергаю твою жизнь чудовищному риску ради геополитики Зимнего дворца. Это моя вина, Анна... И я очень боюсь за тебя.

Я смотрела на этого гордого, сильного мужчину, который сейчас обнажил передо мной свою самую глубокую уязвимость. Мой старый гвардеец был прикован к Парижу невидимыми цепями долга и офицерской чести, которые для него значили больше собственной жизни.

Во мне не было ни капли гнева. Только острая, пронзительная нежность и желание защитить его в ответ.

Я шагнула вперед и крепко, всем телом прижалась к нему, обвивая руками его шею.

— Глупый, благородный мой граф, — ласково прошептала я, зарываясь лицом в ткань его сюртука. — Неужели вы думаете, что я предпочла бы сбежать в Лондон одна, оставив вас здесь? Или что я бы променяла эту нашу "осаду" на безопасность без вас?

Он судорожно выдохнул и обнял меня так крепко, словно боялся, что я исчезну.

— Мы партнеры, Василий Петрович, — я отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть в его глаза, и заставила себя улыбнуться той самой уверенной, дерзкой улыбкой Алисы из двадцать первого века. — И если Петербургу нужны наши глаза, значит, мы будем смотреть в оба. Но помните: я не хрупкая кисейная барышня. Я отлично стреляю из ваших версальских пистолетов, я умею торговаться с зеленщиками, и я знаю некоторых местных вождей. Мы выживем. Мы выполним ваш долг перед Императрицей, а потом уедем на наших собственных условиях.

Взгляд мужа медленно прояснился. Чувство вины в его глазах сменилось тем самым глубоким, восхищенным обожанием, которое всегда служило мне лучшим щитом в этом безумном столетии.

— Я не стою вас, Анна, — тихо произнес он, благоговейно целуя мой лоб.

— Стоите, — уверенно парировала я. — А теперь зовите обратно Жозефа.Вам нужно закончить этот отчет для Государыни.

глава двадцать пятая

Глава 25 Сосед

Июльская жара плавила парижские мостовые, делая воздух в Сен-Жерменском предместье густым и неподвижным. Наш особняк оставался тихой гаванью, но по соседству, за высокой каменной оградой пустующего дворца могущественных герцогов де