Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

лучше любого министра финансов, Анна, — хрипло произнес он, взяв мою руку в свои сухие ладони. — Я никогда не думал, что жизнь в этом доме будет держаться на женских плечах. Но теперь... теперь я спокоен. Мы выстоим.

Я смотрела на его бледное, осунувшееся лицо и чувствовала, что эта «сиделка с аналитическим умом» — лучшая роль, которую мне когда-либо приходилось играть. Я не просто защищала графа. Я строила нашу маленькую крепость внутри этого безумного, остывающего города. И пока он был жив, а я была рядом, никакая революция не могла войти в наш дом без приглашения.

Глава двадцать первая

Глава 21.Пропащий Лафайетт

Рождество тысяча семьсот восемьдесят девятого года мы встречали в атмосфере, бесконечно далекой от привычных праздничных торжеств. В нашем особняке, переведенном на осадное положение, не пахло ни хвоей, ни традиционными рождественскими гусями в яблоках.

Снаружи шел мокрый парижский снег, смешиваясь с грязью на брусчатке. Город был мрачен, голоден и зол. Но внутри наших стен царил относительный покой, поддерживаемый строгой дисциплиной и запасами Архипа.

Утром, пока Василий Петрович еще отдыхал, я сидела в своей спальне перед туалетным столиком. Моя французская горничная Люсиль, расчесывая мне волосы, так и лучилась от распирающего ее желания поделиться свежими новостями. Женская прислуга, даже будучи запертой в особняке, умудрялась каким-то непостижимым образом выведывать городские слухи через редких посыльных и зеленщиков, приносивших продукты к черному ходу.

— Мадам графиня, — не выдержала наконец Люсиль, ее глаза загорелись заговорщицким блеском. — Весь Париж только об этом и говорит! Вы слышали новости о нашем бравом генерале?

Я внутренне напряглась. Любые новости о главнокомандующем Национальной гвардии в последнее время не сулили нам ничего хорошего.

— Неужели Национальное собрание наконец-то призвало маркиза де Лафайета к ответу за цены на хлеб? — сухо поинтересовалась я, глядя на девушку через зеркало.

— Что вы, мадам! При чем здесь хлеб, когда тут такие страсти! — Люсиль всплеснула руками, едва не выронив гребень. — Любовь! Говорят, наш бравый генерал окончательно потерял голову. У него бурный, совершенно скандальный роман с гражданкой Вальё!

Я удивленно приподняла бровь. — Гражданкой Вальё?

— Ну да, с бывшей графиней Вальё, — пояснила горничная, понизив голос до театрального шепота. — Хоть нынче титулы и отменили, но все мы знаем, кто есть кто. Говорят, она невероятная красавица. И представляете, слухи ходят, что генерал настолько ослеплен страстью, что всерьез задумал на ней жениться!

Я замерла на секунду, переваривая услышанное, а затем медленно, с наслаждением перевела дух.

Невидимая, тяжелая скала, давившая на мои плечи последние несколько месяцев, с грохотом свалилась вниз. Постоянное, навязчивое внимание Лафайета, его патрули под нашими окнами, его масляные взгляды и двусмысленные намеки — всё это держало меня в состоянии непрерывной, изматывающей боевой готовности. Мы с мужем постоянно ждали от него подвоха или открытой агрессии уязвленного самолюбия.

А ларчик, оказывается, открывался просто. Ветреный, тщеславный «герой двух миров» просто нашел себе новую, более сговорчивую игрушку в лице бывшей графини, которая, очевидно, была не прочь променять свои потерянные привилегии на покровительство самого могущественного человека в новом Париже.

Я вспомнила, что в последние пару недель синие мундиры гвардейцев действительно стали появляться у наших ворот гораздо реже.

«Так вот куда запропастился этот напыщенный коротышка», — с мстительным облегчением и едкой иронией подумала я.

Пусть историки называют его высоким и статным героем Америки, но в моих глазах, после всего пережитого нами, он был именно моральным коротышкой — мелким, самовлюбленным позером, который играл в революцию, пока настоящие волки уже точили зубы на его глотку.

— Что ж, Люсиль, — я не смогла сдержать легкой, искренней улыбки. — Передай на кухню, чтобы открыли бутылку хорошего вина для прислуги в честь Рождества. Полагаю, мы должны выпить за счастье молодых. Пусть гражданка Вальё владеет вниманием генерала безраздельно. Это лучший подарок, который господин Лафайет мог преподнести нашему дому.

Когда позже днем я спустилась к Василию Петровичу и за чашкой чая пересказала ему эту курьезную новость, старый граф долго, раскатисто смеялся, несмотря на свой кашель.

— Очаровательно, — резюмировал муж, утирая выступившие от смеха слезы. — Оставить осаду неприступной русской крепости ради легкой парижской интрижки. Что ж, Анна, мы можем вычеркнуть маркиза из списка наших насущных проблем. Одной угрозой стало меньше.

За окном кружил холодный снег, но в тот рождественский вечер в нашей гостиной было по-настоящему тепло. Свобода от навязчивого внимания Лафайета стала для нас маленькой, но очень важной победой в этой долгой войне за выживание.

глава двадцать вторая

Глава22.Хаос 1790 года.

Тысяча семьсот девяностый год ворвался в нашу жизнь не с грохотом пушек и лязгом гильотин, а с назойливым, непрекращающимся шелестом бумаги. После кровавого лета восемьдесят девятого казалось, что Париж немного успокоился. Но это было затишье внутри бумажной бури: Национальное собрание с одержимостью безумцев штамповало декреты, разрушая старый мир до самого основания.

Для беспечных парижан это был год бесконечных праздников и политических клубов. Для нас с Василием Петровичем — год виртуозного выживания и юридической эквилибристики.

Уже в марте они перекроили карту страны. Старые, исторические провинции с их традициями были стерты одним росчерком пера, и на их месте возникли восемьдесят три унифицированных департамента.

— Гениальная глупость, — констатировал мой муж, просматривая за утренним кофе свежие газеты. — Они думают, что если назовут земли по именам рек и гор, то крестьяне забудут, кто они такие. Но для нас, Анна, это открывает прекрасные возможности. Местные чиновники в новых департаментах сейчас настолько запутаны в инструкциях, что Жозеф из Неаполя через своих агентов сможет беспрепятственно вывезти остатки наших коллекций, пока они разбираются, кто кому подчиняется.

Следом Национальное собрание взялось за экономику. Чтобы покрыть колоссальные государственные долги, они конфисковали церковные земли и начали выпуск ассигнатов — бумажных денег, обеспеченных этими самыми землями.

Мой внутренний человек из двадцать первого века, знающий историю инфляции, лишь горько усмехнулся.

— Архип! — позвал граф нашего верного камердинера. — Слушай меня внимательно. Если на рынке зеленщик или мясник попросит расплатиться этими новыми бумажками — плати, если они у нас есть. Но если кто-то попытается дать тебе ими сдачу — требуй только звонкую монету. Золото и серебро. Ни одной бумажной ассигнации в этом доме оставаться не должно. Эти бумажки скоро будут стоить дешевле чернил, которыми они напечатаны.

Но самым сильным психологическим ударом