Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

— Они направляются в Версаль, — прошептала я, чувствуя, как холодеют руки. — Там Национальная гвардия. Там Лафайет.

— Лафайет? — хрипло усмехнулся граф. — Ваш маркиз, Анна, сейчас мечется по Парижу, пытаясь собрать своих гвардейцев. Он не поведет их против женщин. Он поплетется следом, делая вид, что командует этим шествием.

Весь следующий день мы провели в мучительном ожидании. Особняк был забаррикадирован, ружья заряжены. Париж замер, прислушиваясь к новостям из Версаля.

Шестого октября, ближе к вечеру, по улице Сен-Жермен прокатился оглушительный гул. Мы снова бросились к окнам.

Это было страшное, сюрреалистическое зрелище.

Толпа возвращалась. Впереди, насаженные на длинные пики, покачивались отрубленные головы двух швейцарских гвардейцев, пытавшихся защитить покои королевы. За ними, окруженная морем улюлюкающих, орущих, пьяных от крови и победы людей, медленно катилась тяжелая королевская карета.

Я прильнула к стеклу. В окне экипажа мелькнул бледный, отрешенный профиль Людовика XVI и застывшее, надменное, но смертельно напуганное лицо Марии-Антуанетты, той самой женщины, которая еще недавно беспечно смеялась в своем Салоне Мира и предлагала мне роль пастушки.

А рядом с каретой, гарцуя на белом коне, ехал маркиз де Лафайет. Герой двух миров. Он пытался сохранить осанку и изображать полководца, но его бледное, напряженное лицо выдавало его с головой. Он был заложником этой толпы не в меньшей степени, чем сам король. Он ехал, окруженный пиками с отрубленными головами, и понимал, что его власть — это фикция.

— Вот и всё, Анна, — прохрипел Василий Петрович, опираясь на подоконник. — Монархия пала. Король стал узником Тюильри. Толпа притащила своего пекаря в Париж, и теперь она будет сама диктовать ему, какой хлеб печь.

Я смотрела, как кортеж скрывается за поворотом, оставляя после себя лишь мокрую брусчатку, грязные следы тысяч ног и чувство липкого, безысходного ужаса.

— Архип, — мой голос прозвучал сухо и резко. — Запирай ворота на два дополнительных засова. Выстави дежурство на крыше. Зверь только что сожрал своего дрессировщика. Мы следующие.

Урок, полученный мной в грязных переулках Сент-Антуанского предместья, был усвоен намертво. Синяки на моих коленях еще не сошли, а разорванный лиф платья, который Прасковья с ужасом сожгла в камине, навсегда стал для меня символом того, что правила игры изменились окончательно. Париж больше не был городом света и моды. Он стал зоной боевых действий.

На следующее утро после марша бешенных парижских баб я спустилась на половину прислуги.

Мой внутренний кризис-менеджер из двадцать первого века полностью взял управление на себя. Я велела собрать на кухне всю женскую прислугу: Прасковью и также нанятых во Франции горничных, кухарок и прачек.

Женщины выстроились передо мной, нервно переминаясь с ноги на ногу. Они уже слышали от Архипа о вчерашнем нападении, и в их глазах читался неподдельный испуг.

— Слушайте меня внимательно, — мой голос прозвучал сухо, жестко и не терпел ни малейших возражений. — С этой минуты особняк переходит на осадное положение. Я категорически запрещаю любой из вас выходить за ворота дома. Никаких прогулок, никаких походов на рынок, никаких визитов к родственникам или походов в церковь. Ворота будут заперты на засовы, и ключ будет находиться только у Архипа Васильевича.

По рядам француженок пробежал тревожный ропоток. Юная Люсиль, всегда следившая за моим гардеробом, робко подняла руку.

— Но, мадам графиня... — неуверенно пролепетала она. — А как же покупки? Зеленщик не привез шпинат, а булочник с улицы Сент-Оноре... Как же мы будем подавать утренний шоколад без свежих, хрустящих багетов и бриошей? Граф так их любит...

Я смерила ее таким ледяным взглядом, что Люсиль мгновенно осеклась и вжала голову в плечи.

— Без свежих багетов, Люсиль, мы как-нибудь проживем. А вот без голов на плечах — вряд ли, — отрезала я. — Вы не понимаете, что творится за нашими стенами. Для толпы, которая сейчас бродит по Парижу, ваш чистый белый передник и кружевной чепец — это красная тряпка. Вы служите у русских аристократов, и для них вы — такие же враги нации, как и мы. Если вас поймают в переулке, вас растерзают просто за то, что от вас пахнет мылом, а не помоями.

Француженки побледнели. Прасковья же, привыкшая доверять мне безоговорочно, лишь сурово кивнула, скрестив руки на пышной груди, и зыркнула на товарок, призывая их к молчанию.

Закончив инструктаж, я в сопровождении Архипа спустилась в наши обширные кладовые, чтобы лично провести аудит припасов.

К счастью, инстинкты Василия Петровича, пережившего не одну военную кампанию, и хозяйственная хватка нашего камердинера сделали свое дело. Погреба были забиты под завязку. С потолка свисали целые гроздья копченых окороков и сыровяленых колбас, привезенных еще из Германии и Фландрии. На деревянных полках громоздились тяжелые, как жернова, головки твердого сыра, способного храниться месяцами. В дальнем углу стояли пузатые бочонки с солониной, мешки с мукой, крупами и сахаром, а винный погреб ломился от запасов превосходного бордо и бургундского.

— Голодной смертью не помрем, матушка-графиня, — басовито констатировал Архип, освещая свечой наши богатства. — Мяса и сыра на полгода хватит, если с умом расходовать. А хлеб девки сами напекут из того, что есть.

— Отлично, Архип Васильевич. Прикажите мужчинам забаррикадировать черные ходы и держите ружья заряженными, — кивнула я, чувствуя легкое облегчение. Мы сидели в укрепленном бункере с полной автономностью.

Когда я вернулась в гостиную, Василий Петрович сидел в кресле, укутав ноги пледом. Его всё чаще мучил глухой кашель, предвестник той самой болезни, которой я так боялась. Он наблюдал за моими перемещениями по дому с легкой, гордой полуулыбкой.

— Слышал, вы отменили свежую выпечку и перевели мой дом на военное положение, госпожа генерал? — хрипловато поинтересовался граф.

— Багеты нынче слишком дорого обходятся, Василий Петрович, — я подошла к нему и заботливо поправила плед на его коленях. — Придется вам вспомнить гвардейскую молодость и привыкать к сухарям и солонине.

Граф накрыл мою руку своей горячей ладонью и благодарно сжал.

— С такой интендантшей, душа моя, я готов выдержать любую осаду, — тихо ответил он. — Пусть санкюлоты пожирают друг друга на улицах. За нашими дверями правит ваш здравый смысл.

Я села на пуф у его ног, глядя на пляшущие в камине языки пламени. За окнами ревел обезумевший Париж, но внутри нашего дома, среди запахов копченого мяса, старого вина и ружейного масла, мы были готовы держать оборону до конца.

глава восемнадцатая