Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

Я испугалась.

-Дорогой,думаю что дуэли нам не нужны сейчас.

Вскоре прибыл и сам «Герой Америки». Он явился с помпой, в сопровождении адъютантов, благоухая духами и уверенностью в себе.Большая,не по росту сабля волочилась по полу.Сабли входили в моду.

— Ваше Сиятельство, графиня, — Лафайет картинно поклонился, целуя мою руку. — Надеюсь, мои люди не тревожат ваш покой? В эти неспокойные дни я счел своим долгом обеспечить вам надежную защиту. Улицы полны сброда, и я не прощу себе, если с вами что-нибудь случится.

Его взгляд, устремленный на меня, был откровенно раздевающим. Он играл роль галантного рыцаря, но в его глазах я читала холодный расчет охотника, который уверен, что добыча никуда не денется.

Я улыбнулась ему своей самой ослепительной, ледяной улыбкой. Мой опыт общения с Бриллиантовым князем Куракиным не прошел даром. Нарциссов нужно было бить их же оружием — лестью.

— О, генерал, вы так благородны! — проворковала я, изящно обмахиваясь веером. — Ваша забота — это настоящий щит для нас. Но, право слово, не стоит отвлекать ваших солдат от государственных дел. Разве Национальная гвардия не нужна сейчас в Пале-Рояле?

— Для меня нет более важных государственных дел, чем спокойствие самой прекрасной дамы Парижа, — Лафайет понизил голос, придвигаясь ближе. — Париж у моих ног, графиня. И я готов бросить его к вашим.

Он попытался накрыть мою руку своей, но я, словно случайно, потянулась за чашкой с чаем, грациозно ускользая от его прикосновения.

— Ваша любезность не знает границ, маркиз. Но я боюсь, что парижане не простят вам, если вы променяете их на русскую графиню, — я бросила на него лукавый взгляд. — Герой должен принадлежать нации.

Ему польстила моя реплика. Он самодовольно выпятил грудь, поправляя золотые эполеты.

Так началась наша изощренная, изматывающая игра в кошки-мышки. Лафайет осаждал меня визитами, присылал корзины экзотических фруктов (немыслимая роскошь в голодающем Париже!) и настойчиво приглашал на конные прогулки под эскортом своих гвардейцев.

Я принимала подарки с холодным изяществом, от прогулок отказывалась под благовидными предлогами, ссылаясь на мигрень или срочные дела, и виртуозно уворачивалась от любых попыток остаться с ним наедине. Я играла на его тщеславии, постоянно подчеркивая его историческую значимость и занятость, тем самым отдаляя его от себя.

Василий Петрович, наблюдая за этой комедией, лишь посмеивался.

— Вы играете с огнем, душа моя, — заметил он однажды вечером, когда мы остались вдвоем. — Лафайет не привык к отказам. Его самолюбие может взыграть, и тогда его «охрана» превратится в конвой.

— Я знаю, Василий Петрович, — вздохнула я, откладывая вышивку. — Он опасен, потому что глуп и самоуверен. Он искренне верит, что контролирует толпу, тогда как толпа лишь использует его как красивую вывеску. Я тяну время, чтобы вы успели закончить все дела.

— Мы почти закончили, Анна. Осталось получить последние бумаги, и мы сможем покинуть этот сумасшедший дом.

Однако мои уловки начинали исчерпывать себя. Лафайет становился всё более настойчивым, его взгляды — всё более требовательными. Он начал подозревать, что моя холодность — это не девичья скромность, а тонкая игра. И я понимала, что рано или поздно мне придется сказать ему жесткое «нет», что в нынешних условиях могло обернуться катастрофой для нас обоих. Охрана с мушкетами у ворот служила постоянным, пугающим напоминанием о том, чья власть сейчас правит балом на улицах сумасшедшего города.

глава пятнадцатая

Глава15.Оскал свободы

Октябрь тысяча семьсот восемьдесят девятого года принес в Париж пронизывающие ветра и серое, безнадежное небо. Эйфория летних дней, когда буржуазия праздновала падение Бастилии, окончательно уступила место звериной, голодной злобе. Хлеба в городе по-прежнему не хватало, работы не было, а свобода, о которой так красиво рассуждали ораторы в Пале-Рояле, на улицах обернулась правом сильного на насилие.

В тот промозглый вторник я совершила роковую ошибку.

Василий Петрович, чья простуда, подхваченная на сквозняках нашего особняка, перешла в затяжной кашель, остался дома. Мне же необходимо было забрать у нашего доверенного ювелира на правом берегу Сены партию ограненных бриллиантов — мы переводили в камни последние наличные ливры, готовясь к побегу из Франции.

Я поехала в неприметном темном экипаже, взяв с собой лишь Архипа на козлах. Мы благополучно забрали камни, которые я спрятала в потайной карман нижней юбки, и двинулись обратно.

Но на обратном пути удача нам изменила. На улице Сент-Антуан дорогу перегородила рухнувшая телега с дровами. Архип, чертыхнувшись, свернул в лабиринт узких, кривых переулков Сент-Антуанского предместья, надеясь выехать к мосту. Это был самый нищий, самый радикальный рабочий квартал Парижа — сердце санкюлотов.

Экипаж тяжело переваливался по грязной брусчатке. Внезапно кони всрапнули. Карета резко дернулась и встала.

Я приоткрыла занавеску. Дорогу нам преградила группа людей. Их было человек тридцать: подмастерья в грязных холщовых куртках, женщины с впалыми щеками и злыми глазами, оборванные подростки. Они возвращались с какой-то сходки, возбужденные и пьяные то ли от дешевого вина, то ли от собственных лозунгов.

Сначала они просто остановились, рассматривая экипаж. Наша карета не имела гербов, но качество лака, рессоры и породистые лошади безошибочно выдавали в нас «аристократов».

— Смотрите-ка! — хрипло крикнул здоровенный мужчина с рябым лицом, указывая на нас грязным пальцем. — Пока мы дохнем с голоду, эти кровопийцы катаются в бархате!

Толпа глухо, угрожающе заворчала и качнулась в нашу сторону.

— Дорогу! Расступись, рвань! — рявкнул с козел Архип, щелкнув кнутом над их головами.

Это было искрой. В ответ в карету полетели комья грязи и камни.

— Бей приспешников австриячки! На фонарь их! — истошно завизжала какая-то женщина.

В следующее мгновение толпа хлынула на нас. Лошади дико заржали, когда кто-то повис на уздцах. Я увидела, как Архип, взревев раненым медведем, встал в полный рост и ударил рукоятью кнута сунувшегося к нему парня, но тут же несколько пар рук вцепились в его суконный кафтан и сбросили нашего могучего камердинера на мостовую. Началась свалка.

Мое сердце превратилось в кусок льда. Мой внутренний житель цивилизованного двадцать первого века мгновенно исчез, уступив место первобытному инстинкту выживания.

Раздался оглушительный звон. Тяжелый булыжник вдребезги разбил стекло дверцы. Осколки дождем брызнули мне на подол пелисса.

В проем просунулась грязная, волосатая рука. Кто-то рванул ручку. Дверца с треском распахнулась, и на меня пахнуло невыносимым, тошнотворным смрадом давно не мытых тел, лука и перегара.

— Вылезай, шлюха! — прорычал мужчина с гнилыми зубами. Он вцепился