Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

для старой элиты стало девятнадцатое июня. В этот день Национальное собрание одним декретом отменило дворянство. Все титулы, гербы, ливреи и феодальные привилегии были объявлены вне закона. В одночасье герцоги и маркизы превратились в простых «граждан».

На следующее утро я проснулась от громкого скрежета и ругани во дворе нашего особняка. Накинув пеньюар, я выглянула в окно и замерла.

Архип, вооружившись тяжелым ломом и зубилом, безжалостно сбивал со створок наших парадных карет великолепные позолоченные гербы рода Воронцовых. Рядом стоял Василий Петрович, опираясь на трость, и невозмутимо руководил процессом.

Я поспешно оделась и спустилась во двор. — Василий Петрович! — ахнула я. — Что вы делаете? Это же кощунство!

— Это благоразумие, гражданка Воронцова, — иронично поклонился мне муж, и его глаза лукаво блеснули. — Декрет гласит: никаких гербов. Я предпочитаю, чтобы мои кареты испортил мой собственный слуга, а не пьяная толпа санкюлотов на улице, которая сожжет экипаж вместе с этими гербами. Титул, душа моя, это не кусок крашеного дерева. Истинное благородство в крови и в уме. А краску мы восстановим, когда вернемся в Петербург.

В июле реформаторы добрались до самого святого — до церкви. «Гражданское устройство духовенства» превратило священников в обычных государственных служащих на жалованье. Их заставили приносить присягу на верность конституции.

— Вот теперь они действительно разбудили зверя, — мрачно заметил граф, когда мы узнали эту новость. — Одно дело — отнять у людей гербы и титулы. Но отнять у них Бога... Франция расколется надвое. Те священники, что откажутся присягать, уведут за собой крестьян. Начнется гражданская война.

Но пока война не началась, Париж решил праздновать. Кульминацией этого странного, иллюзорного года стало четырнадцатое июля — первая годовщина взятия Бастилии, объявленная Праздником Федерации.

В тот день мы смешались с толпой на Марсовом поле. Это было грандиозное, циклопическое зрелище. Под проливным дождем сотни тысяч парижан, гвардейцев и делегатов со всей Франции собрались вокруг гигантского Алтаря Отечества.

В центре внимания снова был маркиз де Лафайет. Он гарцевал на своем знаменитом белом коне, принимая восторженные крики толпы, словно римский император. Епископ Талейран (тот самый, что недавно играл с мужем в пикет, а теперь без колебаний присягнул новой власти) отслужил торжественную мессу под открытым небом.

И вот настал главный момент. Король Людовик XVI поднялся, чтобы принести присягу на верность нации и закону. Толпа взревела от восторга. В воздух полетели шляпы, люди плакали и обнимались. Им казалось, что революция окончена, что монархия и свобода слились в вечном братском объятии.

Я стояла под большим зонтом, который держал над нами Архип, и смотрела на это море ликующих, обманутых людей.

— Как красиво, — прошептала я, чувствуя необъяснимую, щемящую грусть. — И как безнадежно.

— Вы правы, Аннушка, — Василий Петрович брезгливо отряхнул капли дождя со своего неприметного суконного сюртука без гербовых пуговиц. — Это просто грандиозный спектакль. Король клянется из страха, Лафайет упивается тщеславием, а Талейран служит мессу, ни на секунду не веря в Бога. Этот бумажный замок рухнет при первом же сильном порыве ветра.

Мы развернулись и пошли прочь с Марсова поля, возвращаясь в нашу крепость. Тысяча семьсот девяностый год заканчивался, оставляя Францию с новыми границами, бумажными деньгами, обесчещенной церковью и опьяняющей, но смертельно опасной иллюзией всеобщего братства. А мы с мужем, лишенные титулов, но сохранившие капиталы и рассудок, молча готовились к настоящей буре.Побег был невозможен в этом хаосе мятежей,разбоя и безвластия.Но то что Василий Петрович к лету исцелился и пришел в порядок уже было для меня огромной наградой.Мы ждали возможности….

глава двадцать третья

Глава 23 Новые хозяева

Зима тысяча семьсот девяносто первого года принесла с собой странное, почти сюрреалистичное затишье. Казалось, жизнь в нашем квартале наладилась. Грязные, разъяренные толпы санкюлотов исчезли с наших улиц, словно их смыло ледяным дождем. Теперь на перекрестках дежурили патрули Национальной гвардии в аккуратных синих мундирах, и по ночам можно было спать, не вздрагивая от каждого крика за окном.

Мы даже отменили наше жесткое «осадное положение», и Архип больше не дежурил у ворот с заряженным мушкетом.

Но это спокойствие было обманчивым. Оно походило на тишину разграбленного склепа.

Сен-Жерменское предместье, этот некогда блистательный оплот высшей, самой титулованной и консервативной аристократии Франции, изменилось до неузнаваемости. На протяжении всего восемнадцатого века старая знать бежала сюда из тесного, зловонного квартала Маре, выстраивая роскошные частные городские усадьбы — hôtels particuliers, окруженные тенистыми садами. Это была абсолютно закрытая каста, обладавшая колоссальным богатством, безупречным придворным статусом и монополией на власть.

А теперь они все исчезли. Поголовно.

Исчезли герцоги де Люин, чьи колоссальные богатства и связи с короной не спасли их от страха. Опустел великолепный Отель Бирон, где еще недавно задавал тон маршал де Гонто-Бирон. Бросили свой грандиозный Бурбонский дворец принцы де Конде, поспешно уехав за границу. Растворились в тумане эмиграции могущественные кланы де Субиз и де Роган, оставили свои занимающие целые кварталы усадьбы древние роды де Шатийон, де Ларошфуко, де Бриссак и де Бройль.

Они бежали в Англию, в германские княжества, к рейнским границам или в Австрию. В отличие от близорукого короля, у старой знати оказался превосходный животный нюх на смертельную опасность.

Но свято место пусто не бывает. Конфискованные, брошенные дворцы пустовали недолго.

Вскоре в высокие окна соседних особняков вновь вернулся свет, но это были уже совсем другие люди. Сен-Жермен наводнили «новые хозяева жизни»: провинциальные адвокаты, внезапно ставшие всесильными депутатами, пронырливые журналисты и, главное, дельцы, сколотившие астрономические состояния на спекуляциях теми самыми конфискованными церковными землями, которые покупались за обесценивающиеся бумажные ассигнаты.

Они дорвались до роскоши и теперь прожигали жизнь шумно, вульгарно и весело. Из соседних садов каждую ночь доносилась громкая музыка, взрывы хохота, звон бокалов и звуки фривольных песенок. Новые хозяева устраивали балы и приемы, спеша насладиться властью и награбленным богатством, словно понимали, что их век тоже может оказаться недолог.

Наш отель-особняк остался последним на всей улице, где еще жили старые хозяева.

Мы напоминали одинокий каменный утес в море этого новоявленного буржуазного веселья. Разумеется, никаких приемов мы не устраивали. Наши окна по вечерам были плотно зашторены, а жизнь текла тихо и незаметно.

Василий Петрович, окончательно оправившийся от тяжелой болезни, тоже изменил свои привычки. Мой блестящий дипломат, некогда блиставший в бархате цвета «парижской грязи» и при орденах, теперь облачался в глухой, темный суконный сюртук превосходного, но скромного кроя. Он перестал носить пудру и шпагу, взяв в