Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

двадцать первого века просто снял шляпу. Это был абсолютный, недосягаемый уровень популизма. Мирабо был идеальным народным трибуном, человеком, который умел превращать хаос толпы в сфокусированную, разрушительную энергию.

— Вы посмотрите, как они на него смотрят, — завороженно прошептала я, не отрывая глаз от сцены внизу. — Они готовы идти за ним хоть на край света, хоть на штыки. И это при том, что он сам — аристократ до мозга костей! Граф, защищающий чернь! Какой феноменальный политический пиар.

Василий Петрович откинулся на спинку кресла и сделал глоток бургундского. В полумраке ложи его глаза холодно блестели. В отличие от восторженной толпы внизу, старый русский дипломат не поддавался ничьим чарам.

— Это не пиар, Анна. Это месть, — ровным, лишенным эмоций голосом констатировал муж. — И это холодный, дьявольский расчет.

Я вопросительно посмотрела на Воронцова.

— Мирабо — аристократ, да. Но аристократ с клеймом, — граф презрительно усмехнулся. — Он сидел в тюрьмах за долги и скандальные любовные связи. Его собственное сословие отвернулось от него с брезгливостью. Дворянство не пожелало избрать его своим депутатом. И тогда этот гениальный урод пошел к Третьему сословию. Он надел их черное сукно, он заговорил их языком, и они приняли его как мессию. Он ненавидит Версаль за то, что тот его отверг.

Внизу Мирабо закончил свою речь. Зал взорвался овациями. Мужчины вскакивали на столы, срывая шляпы, воздух сотрясали крики: «Да здравствует Мирабо! Да здравствует нация!» Оратор, тяжело дыша, смахнул пот с изрытого оспой лба и снисходительно, как истинный король, кивнул толпе.

— Он невероятно харизматичен, Василий Петрович, — задумчиво произнесла я. — Он может стать лидером новой Франции.

— Лидером? — граф Воронцов тихо рассмеялся, и в этом смехе зазвучал весь его колоссальный, безжалостный опыт. Он постучал серебряным набалдашником трости по деревянному полу ложи. — Нет, Аннушка. Он не станет лидером. Он всего лишь калиф на час.

Муж подался вперед, глядя на триумфатора внизу.

— Посмотрите на него внимательно. Он наслаждается этой властью, но он не один из них. В глубине души он презирает эту чернь так же сильно, как и двор. Знаете, какова его настоящая цель? Он хочет напугать короля до смерти с помощью этой разъяренной толпы, а потом прийти к Людовику и сказать: «Сир, я единственный, кто может удержать этих псов на цепи. Сделайте меня министром, дайте мне власть и деньги, и я спасу вашу корону».

Я слушала мужа, и у меня по спине бежали мурашки. Василий Петрович читал Мирабо как открытую книгу. Мои знания истории двадцать первого века полностью подтверждали слова графа: именно это Мирабо и попытается сделать. Он станет тайным советником короля, будет брать у двора колоссальные взятки, пытаясь спасти монархию, пока революция не сожрет их всех.

— Он хочет оседлать события, — прошептала я.

— Именно. Он хочет оседлать тигра, — кивнул Василий Петрович, поднимаясь со стула. — Но этот тигр только просыпается. Мирабо думает, что управляет толпой, потому что они ему аплодируют. Глупец. Толпе нужен лишь рупор для её собственного гнева. Как только он попытается натянуть поводья или договориться с Версалем, они разорвут его в клочья.

Граф предложил мне руку, помогая подняться. В его глазах читался абсолютный, математический приговор великому трибуну.

— В политике, Анна, нельзя одновременно служить и королям, и бунтовщикам. Тот, кто пытается усидеть на двух разъезжающихся стульях, неизбежно падает. Мирабо попытается оседлать этот хаос, но я даю голову на отсечение — он просто сломает себе шею.

Мы покинули полумрак ложи и спустились по черной лестнице к черному ходу, избегая бурлящего зала.

Когда мы садились в ожидавшую нас в тихом переулке карету, я в последний раз оглянулась на освещенные окна кофейни. Оттуда продолжали доноситься крики и фанатичный рев. Василий Петрович был прав: тигр проснулся и почуял кровь. И великий Мирабо со своим львиным рыком был лишь первой, громкой закуской на его историческом пиру.

глава девятая

Глава9.Траур и Клятва .

Начало июня выдалось в Париже удушливо жарким. Солнце безжалостно палило раскаленные крыши домов, а из узких, заваленных отбросами переулков поднималось тяжелое, тошнотворное зловоние. Но хуже жары был голод. Хлебные лавки осаждали угрюмые, изможденные люди; цена на муку взлетела до небес, и в воздухе густо висело электрическое напряжение грядущего бунта.

Четвертого июня город облетела весть, заставившая на мгновение остановиться даже этот кипящий котел.

Я стояла у открытого окна нашего особняка, пытаясь поймать хоть малейшее дуновение ветра, когда с улицы донесся пронзительный крик мальчишки-газетчика, перекрывающий гул толпы: — Скорбная весть из Медона! Дофин мертв! Наследник престола скончался!

У меня перехватило дыхание. Маленький Луи-Жозеф. Мальчик с умными, не по-детски серьезными глазами и телом, истерзанным туберкулезом позвоночника. Ему было всего семь лет. Месяцы агонии закончились, и первый сын Марии-Антуанетты ушел в небытие, освободив место для своего младшего брата — того самого, которому будет суждено сгинуть в тюрьме Тампль.

Я прикрыла глаза, чувствуя укол искренней, человеческой боли. Какой бы легкомысленной ни была королева в прошлом, сейчас она была просто убитой горем матерью, потерявшей своего первенца. Версаль, этот сияющий центр вселенной, немедленно погрузился в глубочайший, парализующий траур. Зеркала занавесили крепом, балы отменили, а король Людовик XVI заперся в своих покоях, отказываясь кого-либо принимать.

Но Париж реагировал иначе.

Вечером того же дня мы с Василием Петровичем вынуждены были проехать в карете через рыночный квартал Ле-Аль. Мы плотно задернули шторки, но сквозь щели я видела лица людей. В них не было ни сочувствия, ни печали, подобающей подданным при потере наследника престола.

Возле грязной таверны собралась толпа. Худая, изможденная женщина в грязном чепце, размахивая костлявым кулаком, кричала скрипучим, сорванным голосом: — Туда ему и дорога! Пока наши дети пухнут от голода, жря лебеду, они там в Версале оплакивают одного щенка!

— Бог ,он всё видит! — подхватил мрачный торговец углем, сплевывая на мостовую. — Это кара! Бог наказал австриячку! Пусть поплачет кровавыми слезами, сука!

Эти слова — «Бог наказал австриячку!» — змеиным шипением разносились по улицам, передавались из уст в уста. Голодный, озлобленный город упивался чужим горем. Смерть невинного ребенка стала для толпы не поводом для скорби, а доказательством того, что Небеса на их стороне в ненависти к королеве.

Я с содроганием откинулась на бархатную спинку сиденья. — Они радуются смерти ребенка, — прошептала я, чувствуя ледяной озноб, несмотря на духоту в карете. —