Поместье для Вдовы, или Это моя дочь, Дракон! - Рика Лав

Леди вскрикнула, звук чистого удовольствия, — и её ногти впились в мою кожу головы. Я посасывал, языком играя с чувствительной вершиной, зубами слегка прикусывая, чередуя нежность с жёсткостью, пока Микэль не начала извиваться в моих руках, бёдра двигались в неконтролируемом ритме.

Нашел вторую грудь, пальцы сжали её, массируя, щипал второй сосок в такт движениям рта на первом. Микэль стонала без перерыва, короткие прерывистые выдохи, которые превращались в хриплую мольбу.

— Да… боже, да… ещё…

Я менял груди местами, отпуская одну и переключаясь на вторую. Посасывал кожу бюста достаточно сильно, чтобы оставить отметины, которые завтра превратятся в тёмные пятна. Она будет видеть их, прикасаться к ним, вспоминать эту ночь каждый раз, когда платье коснётся чувствительной кожи.

Её бёдра продолжали двигаться, тереться о мой торс с нарастающей жаждой, всё более отчаянно. Руки в моих волосах сжимались, направляя, требуя большего.

Я оторвался от её груди, поднял голову, чтобы посмотреть на неё, и то, что я увидел, чуть не заставило меня потерять остатки контроля.

Она была прекрасна в своей страсти. Голова откинута назад, шея выгнута, груди обнажены и покрыты влажными дорожками от моих губ и языка, соски твёрдые и тёмные пики. Губы распухшие и приоткрытые, из горла вырывались прерывистые стоны. Глаза полуприкрыты, зрачки почти полностью поглотили радужку.

Я подхватил её под ягодицы обеими руками, приподнимая, меняя угол, и впечатался пахом в её центр, так плотно, что даже через слои одежды она почувствовала каждый сантиметр моего возбуждения.

Микэль вскрикнула, руки соскользнули с моих волос на плечи, ногти впились в ткань рубашки. Её бёдра дёрнулись навстречу, показывая одобрение, и я начал медленно и мощно двигаться, создавая ритмичное трение между нами.

Платье задралось полностью, обнажая её ноги почти до бёдер, мои брюки были единственной преградой между нами. Я чувствовал жар, исходящий от неё, и это знание того, насколько она возбуждена, чуть не довело меня до той черты, из-за которой не было возврата.

Я вернулся к её груди, посасывая один сосок, пальцами массировал вторую грудь. Одновременно продолжал толчки бёдрами, пока Микэль не начала терять координацию.

Её руки беспорядочно метались по моей спине, царапая, хватаясь за любую опору. Голова металась из стороны в сторону, волосы окончательно растрепались, падая на лицо влажными прядями. Дыхание превратилось во всхлипы, перемежающиеся со стонами, которые становились всё громче, всё более отчаянными.

— Кайлас…

Я усилил давление, одновременно прикусывая её сосок чуть сильнее, и почувствовал, как всё её тело напряглось подо мной. Мышцы бёдер превратились в каменные объятия, спина Микэль выгнулась дугой, пальцы вцепились в мою рубашку так сильно, что я услышал треск ткани.

Она кончила молча, губы приоткрылись в беззвучном крике, всё тело содрогалось волнами, бёдра судорожно прижимались ко мне в хаотичном ритме. Я удерживал её, поддерживая одной рукой под ягодицами, второй прижимая к себе за спину, продолжая лёгкие движения бёдрами, растягивая её оргазм, не давая удовольствию схлынуть слишком быстро.

Спазмы начали затихать. Микэль обмякла в моих руках, голова опустилась мне на плечо, дыхание вырывалось прямо в изгиб моей шеи. Всё её тело мелко дрожало от остаточных волн, пробегающих по ее телу.

Я медленно опустил её обратно на подоконник, придерживая, чтобы она не упала, потому что ноги явно отказывались держать вес. Пальцы мои легли на её щёку, большой провёл по нижней губе, которую она искусала до крови, сдерживая крики.

Я смотрел в её глаза, любовался влажными и приоткрытыми губами. Она выглядела одержимой, такой прекрасной. И мне понадобилась вся моя воля, вся сила, накопленная годами военной дисциплины, чтобы остановиться.

Слегка отстранился, давая ей пространство, коснулся её плеча, где платье съехало почти до локтя. Осторожно, давая Микэль время оттолкнуть меня, если захочет, я начал поднимать ткань обратно, прикрывая обнажённую кожу. Пальцы задели её грудь, случайно или нет, я уже не мог сказать точно, и Микэль едва слышно выдохнула, но не отстранилась.

Я ждал пощёчины. Ждал, что сейчас она очнётся от того безумия, которое накрыло нас обоих, и ударит меня. Имела полное право после того, что я только что сделал, после того, как далеко зашёл.

Но удара не последовало.

Она молчала, пока я поправлял второе плечо платья, нащупывал крючки и застёгивал их обратно. Её дыхание всё ещё было неровным, грудь вздымалась под моими руками, когда я приводил в порядок ткань, но она не двигалась, позволяя мне закончить.

Единственное, что выдавало её — лёгкий, почти незаметный румянец на щеках и шее, спускающийся ниже под край платья. И глаза. Боги, эти глаза, всё ещё блестящие лихорадочным огнём, зрачки расширены, взгляд скользил по моему лицу, задерживался на плечах, потом опускался ниже, к моей груди, к торсу, к слишком очевидному бугру на штанах, который я даже не пытался скрыть.

Её губы чуть приоткрылись, язык скользнул по нижней губе. Непроизвольный жест, но от него кровь сильнее прилила к паху, я едва сдержал стон.

— Это больше, — прошептал я хрипло, заканчивая с платьем и кладя руки ей на талию, удерживая на безопасном расстоянии, потому что если притяну ближе, то не смогу остановиться. Я все еще желал продолжить то, что начал. — Намного больше, чем просто физическое влечение. Но я не могу доказать это вам за одну ночь, Микэль. Не могу вложить в ваше сознание то, что знаю наверняка, что вы моя, а я ваш, и никакие слова, никакие клятвы не изменят этого.

Микэль долго смотрела на меня, я видел целую бурю эмоций на её лице. Желание поверить боролось со страхом быть обманутой, потребность положиться воевала с ответственностью над другими.

— Мой бывший муж тоже говорил красивые слова, — выдохнула она наконец, отводя взгляд в сторону. — Клялся мне в вечной любви. Обещал верность до гроба. Уверял, что я единственная, кто когда-либо будет иметь значение для него.

Она вдруг положила руки на мои запястья, но не оттолкнула, просто держалась за меня, словно за якорь.

— А потом оказалось, что его «вечная любовь» распространяется на всех, — горечь в голосе резала острее ножа. — На… служанок в нашем доме. На дочерей соседей. На любую женщину, которая соглашалась… ммм… поднять юбки. Его «верность» стоила ровно столько, сколько длился перерыв перед очередной интрижкой. А я… я была той глупой женой, которая верила каждому слову, каждой клятве, каждому «ты единственная».

Она подняла взгляд, полный боли прошлого.

— Так что простите, генерал, если я не готова бросаться в омут с головой только потому, что вы объявили