Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

Лариса побледнела.

— Ты записывала?

— Да.

— Как низко.

Ася посмотрела на нее почти с интересом.

— После всего, что вы делали в моей жизни, именно запись разговора кажется вам низкой?

— Ты пришла в дом отца с угрозами?

— Нет. Я пришла с предупреждением.

Отец шагнул вперед.

— Ты слишком много себе позволяешь.

И вот тут старое почти вернулось. Слишком много себе позволяешь. Сколько раз он говорил так маме? Ей? Любому, кто выходил из отведенного места? Ася почувствовала, как внутри холодеет, но уже не от страха. От злости, которая наконец знала, куда встать.

— Нет, — сказала она. — Я слишком долго позволяла вам.

Тишина.

Даже Милана замолчала.

— Милана больше не пишет мне про Дамира. Не приезжает к нему без моего ведома. Не делает фотографии, не распространяет намеки, не играет в спасенную невесту. Лариса Аркадьевна больше не присылает мне просьбы фотографировать чужие кабинеты. А вы, папа, больше не пишете мне о том, что Воронцову будет интересно узнать обо мне или о маме. Если у вас есть правда — говорите прямо. Если есть документы — передавайте через адвокатов. Если есть угрозы — я тоже буду передавать их через адвокатов.

Виктор Сергеевич смотрел на нее с таким выражением, которого она раньше не видела.

Не ярость. Не презрение. Не холодное отцовское раздражение.

Расчет.

Он впервые считал ее не как дочь, а как переменную.

— Это Воронцов тебя научил? — спросил он тихо.

— Нет. Мама.

Фраза вышла сама.

И попала.

Отец изменился в лице на долю секунды, но Ася увидела. Лариса тоже. Милана не поняла, но почувствовала, что в комнате произошло что-то опасное.

— Не произноси ее здесь в таком тоне, — сказал Виктор Сергеевич.

— В каком тоне?

— Будто знаешь то, чего не знаешь.

Ася медленно улыбнулась.

Не тепло. Не победно. Почти так, как улыбалась Милана, только без желания нравиться.

— Может быть, я знаю уже больше, чем вам безопасно.

Лариса резко втянула воздух.

Отец смотрел на Асю долго. Очень долго.

— Уезжай домой, — сказал он наконец.

— Я уже уезжаю домой.

И вот это стало последним ударом.

Не “к Дамиру”. Не “в его дом”. Домой.

Она сама еще не была уверена, что имела право на это слово. Но произнесла. И теперь слово стояло в комнате как факт, который никто из Лебедевых не мог проглотить без боли.

Милана тихо сказала:

— Ты пожалеешь.

Ася повернулась к ней.

— Возможно. Но не о том, что перестала тебе верить.

Она взяла телефон со стола и пошла к двери. Отец не остановил. Лариса тоже. Милана стояла бледная, красивая, злая — витрина, в которой впервые кто-то увидел не товар, а стекло.

В холле Ася на секунду задержалась.

Этот дом больше не держал ее за горло. Он все еще болел. В стенах оставались мама, детство, чашка Ларисы на чужом месте, отцовский кабинет, Миланин смех. Но боль уже не равнялась власти. Она вышла не бегом. Спокойно. Открыла дверь сама и спустилась по ступеням к машине, где Артем сразу выпрямился.

— Все в порядке? — спросил он.

Ася села на заднее сиденье.

— Да.

— Домой?

Она посмотрела в окно на белый фасад Лебедевых.

Домой.

Слово еще было новым, опасным и, возможно, преждевременным. Но сегодня она уже произнесла его там, где раньше могла только молчать.

— Да, — сказала Ася. — Домой.

По дороге она отправила Дамиру сообщение:

“Фото официально названо подделкой. Милана предупреждена. Отец тоже. Я сказала, что еду домой”.

Ответ пришел не сразу.

Потом:

“Куда?”

Ася посмотрела на экран и впервые за день улыбнулась почти по-настоящему.

“К вам. Не обольщайтесь. Я все еще злюсь”.

Ответ:

“Не обольщаюсь. Жду”.

Она смотрела на это “жду” дольше, чем следовало.

Потом убрала телефон и впервые за долгое время позволила себе просто ехать, не сжимая ладонь на груди, не проверяя ключ, не прокручивая чужие слова. Правда все еще кусалась. Отец все еще был опасен. Милана еще не закончила. Лариса тем более. Дамир был виноват в своей ошибке, и это еще предстояло прожить.

Но сегодня Ася не убежала от боли.

Она посмотрела ей в отражение, увидела телефон в чужой руке и назвала ложь ложью.

А это, как выяснилось, было началом совсем другой женщины.

Глава 22. Муж, которого нельзя купить

Когда Ася вернулась в дом Воронцова, в холле было слишком тихо.

Не мертво, не пусто — именно слишком тихо, как бывает в месте, где люди заранее знают, что сейчас кто-то войдет с важным решением, и потому даже дом прислушивается. В камине гостиной потрескивали дрова, но звук не доходил сюда полностью. На консоли стояла ваза с сухими белыми цветами, такая же, как у портрета Рустама в закрытом крыле, и Ася впервые заметила, что в этом доме сухие цветы не выглядели мертвыми. Скорее сохраненными. Как все, что здесь не выбрасывали просто потому, что оно перестало быть живым.

Артем занес ее сумку из машины, хотя сумки почти не было — телефон, документы, записи, пара распечаток для Ставицкой. Он ничего не спросил. Только коротко кивнул и исчез в сторону служебного коридора, оставляя ее одну у лестницы. Тамара Петровна, конечно, появилась через несколько секунд, словно материализовалась из самой необходимости контроля.

— Жива? — спросила она.

— Да.

— Сильно кусались?

— Сдержанно.

— Значит, зря.

Ася невольно улыбнулась, хотя внутри все еще стоял холод после дома Лебедевых. После отцовского взгляда. После того, как она сказала “домой” и сама услышала это слово громче всех. После Миланиного лица, когда витрина дала трещину. После собственного спокойного голоса: “Фото постановочное”.

— Где Дамир? — спросила она.

Тамара Петровна посмотрела на нее внимательно, и в этом взгляде было сразу слишком много: знание вчерашнего разговора за дверью, утренних сообщений, Миланиной подлости, Асиной поездки, возвращения и того нового, хрупкого, что теперь стояло между ней и Дамиром.

— В кабинете. Ждет.

— Он сказал?

— Нет. Поэтому и ждет.

— Это как?

— Если бы сказал “пусть поднимется”, он бы командовал. Если бы ушел по делам, сбежал бы. Поэтому сидит в кабинете с лицом человека, который делает вид, что работает, а сам слушает каждый звук в холле. Мужчины иногда думают, что их не слышно, когда они тревожатся.

Ася опустила взгляд, снимая перчатки.

— Он злится?

— Конечно.

— На меня?

— На себя. На Милану. На Виктора Сергеевича. На старую банковскую систему. На то, что не может одновременно быть вежливым, правым, спокойным и полезным. На вас — чуть-чуть, потому что вы поехали туда и