Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

— Это плохо?

— Для него — непривычно. Для вас — полезно.

Тамара Петровна взяла у нее пальто, но не ушла сразу.

— Чай?

— Потом.

— Все у вас потом. А потом люди падают, ругаются или целуются не вовремя.

Ася резко подняла глаза.

Старая женщина даже не моргнула.

— Я сказала “или”. Не приписывайте мне пророчества.

— Вы невозможны.

— В этом доме это заразно.

И ушла, оставив Асю у подножия лестницы с сердцем, которое вдруг начало биться слишком быстро.

Она могла подняться к себе. Могла переодеться, умыться, привести мысли в порядок, написать Анне Ставицкой, что разговор прошел, запись сохранена, отец предупрежден. Могла отложить встречу с Дамиром еще на час, чтобы не входить к нему сразу после семейной сцены, где она впервые сказала “мой брак” при отце, мачехе и Милане. Но откладывание сегодня стало бы не отдыхом, а трусостью. Ася слишком хорошо уже знала этот вкус: когда говоришь себе “позже”, а на самом деле ждешь, пока страх снова станет хозяином.

Она пошла к кабинету.

Дверь была приоткрыта.

Внутри горел настольный свет. На столе лежали документы, ноутбук, телефон, несколько папок, среди которых она узнала одну из копий материалов Nordkap. Дамир стоял у окна, спиной к двери. Снаружи быстро темнело, и в стекле отражалось его лицо — усталое, резкое, напряженное. Он не обернулся сразу. Но, конечно, услышал.

— Можно? — спросила Ася.

Это было почти нарочно.

Он повернулся.

Взгляд его на секунду изменился. Сначала проверка: цела ли, не плакала ли, не ранена ли словами отца сильнее, чем должна. Потом облегчение — такое быстрое, что он почти успел его спрятать. Потом уже привычная собранность.

— Можно, — сказал он.

Она вошла и закрыла дверь, но не до конца. Оставила щель. Не потому, что боялась. Потому что еще не решила, какое расстояние между ними сегодня честное.

Дамир заметил. Ничего не сказал.

— Ты вернулась, — произнес он.

— Вы же ждали.

— Да.

— И даже не спросите, как все прошло?

— Если спрошу слишком быстро, это прозвучит как допрос. Если не спрошу, вы скажете, что я делаю вид, будто мне все равно. Я выбирал формулировку.

— И выбрали “ты вернулась”?

— Она показалась самой безопасной.

Ася хотела улыбнуться, но не стала. Не потому, что не хотелось. Потому что между ними еще лежало вчерашнее фото, его ошибка, ее холод, закрытая дверь, его голос за ней, ее ответ Милане и сегодняшняя поездка в дом отца. Слишком много всего, чтобы начать с улыбки и сделать вид, что остальное уже рассосалось.

— Я не поверила ей, — сказала она.

Дамир опустил взгляд на стол, потом снова на нее.

— Знаю.

— Вы не выглядите радостным.

— Я не радуюсь тому, что вам пришлось учиться проверять боль как улику.

Эта фраза остановила ее. Она ожидала чего угодно: благодарности, извинений, короткого “спасибо”, возможно, сухого “вы хорошо справились”. Но не этого.

— Вы сейчас собираетесь опять сделать из заботы обвинение? — спросила она.

— Нет.

— Звучит так.

— Тогда, возможно, собираюсь.

Вот теперь она почти узнала его полностью: невозможный мужчина, у которого благодарность легко превращается в злость, потому что любое важное чувство проходит через поврежденный механизм и выходит с острыми краями.

— Я ждала хотя бы “спасибо”, — сказала Ася.

— За что?

— За то, что не поверила постановке. За то, что не устроила сцену. За то, что сама поехала к Милане и назвала фото подделкой при отце и Ларисе. За то, что не дала им превратить ваш просчет в нашу катастрофу.

Дамир молчал.

— Или это слишком много?

— Нет.

— Тогда?

Он провел ладонью по лицу. Очень устало. Так, как человек делает не на публике, не в зале, не перед врагами, а в комнате, где слишком долго держал себя ровно.

— Спасибо, — сказал он наконец.

Слово прозвучало грубо. Почти сердито. Как будто его пришлось вытащить из него клещами.

Ася смотрела на него несколько секунд, потом горько усмехнулась.

— Великолепно. Чувствую себя награжденной.

— Я же сказал.

— Да. Так, будто я заставила вас признаться в государственной измене.

— Ася.

— Нет, серьезно. Почему у вас все так? Если вам важно, вы становитесь не мягче, а жестче. Если переживаете, начинаете говорить как следователь. Если благодарны, выглядите так, будто собираетесь обвинить меня в неправильном использовании собственной головы.

Он резко поднял взгляд.

— Потому что если бы вы поверили ей...

— Но я не поверила.

— Я знаю.

— Нет, вы не знаете. Вы стоите и до сих пор разговариваете со мной из той версии, где я поверила, закрылась, ушла, расторгла брак, отдала документы адвокату и перестала вам отвечать. Вы ведете себя как человек, который ждет предательства заранее и потом сам подталкивает к нему, чтобы не удивляться.

Дамир замолчал.

Вот теперь попало.

Ася увидела это сразу — не по лицу даже, а по тому, как он перестал двигаться. Полностью. Как в тот момент, когда Кравцов ударил именем Рустама. Только сейчас ударила она. Не намеренно? Возможно. Но точно.

— Простите, — сказала она тише, потому что сама испугалась точности.

— Нет, — ответил он. — Не надо.

— Я сказала жестко.

— Вы сказали правильно.

Он отошел от окна и сел в кресло за столом, но не как хозяин кабинета. Скорее как человек, которому наконец пришлось сесть, потому что стоять с этой правдой оказалось труднее.

— После Рустама, — сказал он медленно, — я почти перестал понимать, где осторожность, а где трусость.

Ася не перебила.

Он смотрел не на нее, а на свои руки.

— Раньше мне казалось, что я хорошо отличаю одно от другого. Осторожность — это когда проверяешь договор, прежде чем подписать. Трусость — когда не подписываешь, потому что боишься ответственности. Осторожность — не доверять партнеру без подтверждения. Трусость — не доверять никому, потому что однажды тебя предали. Все было понятно, пока Рустам не погиб.

Он усмехнулся без улыбки.

— Потом я начал пересматривать каждую свою реакцию. Если бы я был осторожнее, он был бы жив? Если бы я не считал его доверие наивностью, он сказал бы мне имя? Если бы не боялся сорваться и все испортить, поехал бы с ним? Если бы не был слишком гордым, чтобы признать: младший брат увидел то, что я пропустил? Потом наоборот. Если бы я был жестче. Если бы раньше ударил. Если бы не дал Орлову и Кравцову времени. Если бы не играл в процедуры. Осторожность стала выглядеть трусостью. Трусость — иногда разумностью. Я перестал различать.

Ася медленно села в кресло напротив.

Ссора, которая начиналась как разговор о Милане, вдруг раскрылась глубже. Как всегда у них: