Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала - Диана Фурсова

видела это. Камень не был просто вымазан в пепле. На нижнем краю оправы застыл тонкий пузырёк смолы, а значит, кольцо попало в огонь, когда дерево уже плавилось. Не улика, пережившая поджог. Подброшенный знак.

— Очень удобно, — тихо сказала она. — Или чтобы мы решили, что виновата линия с чёрным камнем. Или чтобы тот, кто его носил, мог потом через него смотреть, что осталось.

Рейнар протянул руку:

— Дай.

— Нет, — резко сказала Алина.

Он повернул голову.

Очень медленно.

Плохо.

Но она уже не собиралась отступать.

— У вас ожоги на запястье, вы дымились полчаса назад и, если Марта права, эта дрянь может быть не просто меткой, а живой связкой. Возьмёте сейчас голой рукой — и я потом полдня буду выяснять, кто из нас двоих больший идиот.

Дара, стоявшая чуть поодаль с ведром, хмыкнула в копоть:

— Люблю, когда в доме говорят по существу.

Уголок рта у Рейнара не дрогнул.

Но руку он всё же опустил.

Вот так.

Марта вытащила из мешка старую жестяную коробку из-под мази, велела Мире положить кольцо внутрь и захлопнула крышку так, будто хотела запереть в ней не металл, а чью-то глотку.

— До света не открывать, — буркнула она. — А лучше — вообще не рядом со спальнями.

— В мой кабинет, — сказал Рейнар.

— В мой подвал при кухне, — одновременно сказала Дара.

Алина перевела взгляд с одного на другого.

— В кладовую под старой часовней, где камень и нет мягких дурных рук. И двоих у двери. Один ключ у вас, второй у меня.

Рейнар посмотрел на неё.

Долгий, тяжёлый взгляд после огня, обещания войны и ночи, когда оба уже слишком много друг про друга узнали.

Потом кивнул.

— Так и будет.

Работа не ждала.

Пожар ещё не догорел до конца, просто теперь он уже не рвался, а дотлевал и стонал досками. Люди таскали обугленные балки, сбивали горячие угли, спасали всё, что можно было спасти. Аптека у старого креста стояла почерневшая, перекошенная, но живая. Главный зал уцелел. И оттого каждое новое вынесенное полотнище, каждая целая банка, каждая книга с подпалённым углом казались не вещами — доказательствами упрямства.

Алина сразу пошла внутрь.

Пусть дышать было тяжело. Пусть глаза щипало. Пусть плечи ломило так, будто на них самой уложили кусок сгоревшей крыши.

Ей нужно было увидеть потери своими глазами.

Мира — за ней. Марта — следом. Дара уже командовала мужиками так, словно всю жизнь мечтала о собственном пожаре, на котором можно орать по делу.

Внутри аптечного зала всё выглядело хуже, чем снаружи.

Копоть по стенам. Чёрные разводы над полками. Половина сушёных трав испорчена водой и дымом. Мешки с полотном промокли насквозь, часть — в саже. Стол для осмотров уцелел, но ножки под ним подгорели с одной стороны. Доска с записями обуглилась по краю. Три коробки с перевязочным льном — в пепел. Спирт — почти весь потерян.

Алина стояла посреди этого и смотрела так, будто осматривала раненого после тяжёлой операции.

Не умер.

Но крови много.

Очень.

— Сколько уцелело чистых тряпок? — спросила она.

Мира сглотнула, глядя в свою книгу, испачканную копотью.

— Шесть связок совсем чистых. Ещё четыре можно отстирать, если кипятить дважды. Полотно в большом сундуке снизу сухое только наполовину.

— Спирт?

— Две бутылки целы. Третья треснула.

— Травы?

Марта ответила сама:

— Для кашля хватит. Для ожогов и гноя — впритык. Лёгочница жива, потому что я её к камню сунула, а не в эту курятню. Мята, календула, тысячелистник — половина в помойку.

Дара ворвалась в зал с охапкой мокрых досок.

— И кухня завтра будет варить бульон не в одном котле, а в трёх, потому что полдеревни на пожар сбежалось и половина теперь кашляет как проклятая. Если кто хотел нас добить, пусть знает: у него получилось только добавить мне работы.

Алина вдруг коротко, зло рассмеялась.

И именно это помогло ей не сломаться от вида почерневших стен.

— Хорошо, — сказала она. — Значит, делаем как после эпидемии. Чистое — отдельно. Подозрительное — отдельно. Всё мокрое — на кипячение. Всё с запахом масла и странной сладости — не трогать, пока я не посмотрю.

Мира кивала уже на ходу. Дара рявкала людям новые приказы. Марта, не переставая бурчать, складывала уцелевшие свёртки в три стопки: сейчас, завтра, если доживём.

Жизнь возвращалась в аптеку не вопреки пожару.

Через него.

И именно в этом было что-то почти бешеное.

Рейнар вошёл позже.

Когда первый ужас уже схлынул и началась работа.

Он не сказал ни слова сразу. Просто остановился в дверях и посмотрел на зал — на женщин, на мокрый камень, на закопчённые стены, на Алину, которая, забыв про собственный мокрый рукав и обожжённые пальцы, уже составляла новый порядок вместо сгоревшего старого.

И в этом молчании опять было слишком многое.

Уважение. Вина. Тяжёлая мужская ярость на того, кто посмел ударить по её делу, а значит — и по нему самому.

— Вам надо перевязать руку, — сказала Алина, даже не поднимая головы.

— Вам тоже.

— Я первая спросила.

— Это не вопрос.

Она выпрямилась.

Копоть на лице, волосы выбились из косы, глаза режет от дыма — и всё равно именно сейчас ей вдруг стало ясно: этот разговор лучше не откладывать.

Не после кольца.

Не после огня.

Не после того, как он при людях сказал, что больше не будет защищать её вполсилы.

— За мной, — сказала она.

И пошла в уцелевшую малую комнату при часовне.

Он вошёл следом. Закрыл дверь сам.

Снаружи ещё слышались голоса, шаги, скрип ведер и команда Дариной глотки. Но здесь, в маленьком каменном помещении, снова стало тесно и тихо, как всегда, когда они оставались вдвоём.

Алина зажгла лампу. Поставила на стол таз с тёплой водой, оставшийся после Марушки, достала чистое полотно, мазь и ножницы.

— Снимайте мундир, — сказала она.

Рейнар замер.

— Вы удивительно спокойно говорите вещи, за которые другие женщины краснеют.

— Другие женщины не вытаскивали вас из войны ведром и копотью. Быстрее.

Он молча снял куртку формы, потом рубаху через голову — чуть скованнее, чем хотел показать.

Алина успела подготовить себя.

Почти.

Потому что одно дело знать, что под одеждой у сильного мужчины тело сильного мужчины. И другое — увидеть это так близко после огня, дыма и обещаний.

Шрамы.

Старые, новые, косые, прямые. Через плечо, грудь, бок. Белые, серебристые, тёмные. Чужая история боли, написанная прямо по коже. А поверх этого — свежий ожог на правом предплечье и красная, уже набухшая полоса вдоль запястья, где огонь лизнул сильнее.

И ещё