Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала - Диана Фурсова

— Нет, — сказал он наконец. — Я ненавидел то, что было сделано через неё. И боялся того, что она быстро станет для всех моим слабым местом.

У Алины по спине пробежал холодок.

Потому что слишком знакомо.

Слишком похоже на то, где они стоят сейчас.

— Значит, вы оттолкнули её заранее, — тихо сказала она.

— Да.

Он не стал спорить.

Вот это было почти невыносимо.

Потому что человек, который честно признаёт свою жестокость, обезоруживает сильнее, чем тот, кто оправдывается.

— А потом? — спросила она.

Он перевёл взгляд на реку.

— Потом стало поздно.

Воздух между ними натянулся сильнее.

— Для чего?

— Для нормальной близости. — Голос его опустился ниже. — Она хотела от меня не только имени. Тепла. Доверия. Нормальной супружеской жизни. А я после ранения уже знал, что могу не дать ей главного.

Наследника.

Вот оно снова.

Тень проклятия. Бесплодия. Линии.

Алина чувствовала, как всё внутри собирается в один тяжёлый, болезненно ясный узел.

— Вы узнали тогда? — спросила она.

— Почти сразу после свадьбы. Целитель сказал прямо: если рана и проклятая примесь не отпустят, я могу остаться без детей. Или с детьми, которые не доживут до первой зимы.

Он произнёс это ровно.

Как приговор, который давно носит внутри и уже успел обтереть о собственные рёбра.

Алина на секунду закрыла глаза.

И слишком ясно представила: молодой, злой, раненый мужчина, которого женили, пока он едва держался на ногах, а потом ещё и сообщили, что его линия может закончиться на нём. И женщина рядом, которой не сказали ничего, кроме того, что надо быть хорошей женой, терпеливой, любящей, родить наследника и не плакать слишком громко.

Жестокость во все стороны.

— Поэтому вы держали её на расстоянии, — тихо сказала она. — Чтобы она не успела захотеть того, чего вы боялись не дать.

— Сначала — да.

— А потом?

Теперь он усмехнулся.

Очень коротко.

Безрадостно.

— Потом она начала ломаться. Я видел истерики. Видел ревность. Видел вспышки, после которых она не помнила половины сказанного. Видел, как она цепляется за меня всё сильнее каждый раз, когда я отступаю. И решил, что это её характер, а не чья-то работа.

Вот.

Самая тяжёлая правда этой ночи.

Не то, что он не любил.

То, что не распознал.

Алина почувствовала неожиданную, жгучую жалость — не к нему даже. К той Аделаиде, что жила внутри страха, травли, унижения и отчаянного желания быть любимой хоть как-то, пока её медленно сводили с ума на глазах мужчины, который слишком устал, чтобы смотреть глубже.

— Вы в этом виноваты, — тихо сказала она.

— Знаю.

И снова — без защиты.

Это било хуже.

Никакой удобной стены. Никакой возможности бросить обвинение и отбиться от ответа. Он принимал.

И от этого внутри делалось только тяжелее.

— Но не только вы, — добавила она после паузы.

— Нет. Не только.

Они ехали уже по тропе вдоль самой воды, когда впереди Тарр поднял руку.

Все остановились.

Ветер донёс слабый, маслянистый запах.

Дым.

Ещё не огонь.

Но уже близко.

— Мы рядом, — тихо бросил Тарр.

Рейнар кивнул. Потом, не отрывая взгляда от темноты впереди, продолжил так, словно не мог уже остановиться на полуслове:

— Я боялся брака не только из-за наследника.

Алина повернула голову.

— Из-за чего ещё?

Он молчал несколько ударов сердца.

Потом сказал:

— Из-за дракона.

Ночь будто стала ещё тише.

— Объясните.

— После границы он стал хуже. Ярость. Срывы. Огонь под кожей. Чем сильнее я был привязан к кому-то, тем больше боялся, что однажды не удержу зверя рядом с ней. Аделаида не знала меры. Тянулась в моменты, когда ко мне нельзя было подходить. Кричала. Хватала. Плакала. — Он сжал зубы так, что желваки проступили резче. — Однажды я чуть не сжёг шторы в спальне из-за одного её истерического припадка. После этого я велел поселить нас в разных крыльях на месяц. А потом месяц стал годами.

Вот как.

Не только холод.

Страх причинить вред.

Слишком уродливый, слишком мужской способ “беречь” — отталкивая, унижая, запирая на расстоянии.

Алина долго молчала.

Потому что теперь картина наконец стала целой.

Сделка. Нелюбимый брак. Рана. Возможное бесплодие. Дракон, которого нельзя выпускать ближе, чем на одну ошибку. Женщина, которой никто ничего не объяснил. Дом, который быстро понял, где трещина, и начал в неё лить яд.

— Почему вы не сказали ей правду? — спросила она.

На этот раз он ответил сразу:

— Потому что не умел говорить о своей слабости женщине, которую мне навязали.

Вот она.

Сердцевина.

Гордость, которую не отличили от силы, пока она не превратилась в оружие против обоих.

Тарр снова поднял руку.

Теперь уже резче.

Впереди, ниже по склону, между ивами и чёрными сваями, показался тусклый огонь.

Не пожар ещё.

Фонарь.

И второй — ниже, у самой воды.

Пристань.

Рейнар спешился первым. Остальные — следом.

— Дальше тихо, — сказал он. — Если увидим огонь под балками, Аделаида идёт со мной, не вперёд. Тарр — левый обход. Марта — смотри смолу. Двое — на воду.

Он уже собирался двинуться, когда Алина сказала:

— Подождите.

Все обернулись.

Она стояла у тёмной воды, и ветер бил в лицо так, что волосы выбились из-под капюшона.

— Вы боялись, что жена станет вашим слабым местом, — тихо сказала она. — Поэтому сделали всё, чтобы не дать ей стать близкой.

Рейнар смотрел не двигаясь.

— Да.

— А теперь?

Очень плохой вопрос.

Очень.

Неуместный. Не ко времени. Не к пристани, где может умирать Илара. Не к дыму. Не к ножам в темноте.

И всё же именно его она сейчас задала.

Потому что всё, что он сказал по дороге, уже нельзя было просто сложить обратно в молчание.

Он подошёл ближе.

Не касаясь.

Но слишком близко к телу, слишком ясно к дыханию.

— А теперь, — сказал он очень тихо, — поздно делать вид, что вы не стали.

Сердце у неё ударило так сильно, что на секунду исчез и ветер, и вода, и дым, и ночь.

Вот он.

Эмоциональный пик не в признании любви.

В правде, которая хуже любви, потому что от неё не отвернёшься.

Она смотрела на него и понимала сразу слишком многое: он не умеет любить мягко. Не умеет обещать красиво. Не умеет говорить теми словами, которых ждут женщины в книгах и при свечах.

Но умеет вот так — стоя у чёрной реки перед огнём, который может унести ещё одну женщину, сказать правду о страхе, вине и том, что теперь уже не исправить простым отступлением.

Алина почти ответила.

Почти.

Но в эту