Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала - Диана Фурсова

— Да.

— Тогда письмо будет принято как письмо. Не как право распоряжаться Бранным. Не как право обсуждать мою жену. И не как право входить сюда хозяйкой.

Каждое слово легло точно.

Без крика.

Без унижения.

Именно поэтому бесповоротно.

Селина молчала слишком долго.

Потом медленно достала из муфты запечатанный конверт.

— Разумеется, — сказала она. Голос снова стал ровным. Почти. — Я рада, что границы наконец определены.

Ложь.

Не рада.

Совсем.

Рейнар не взял письмо у неё сразу. Подал знак Тарру, и капитан, уже возникший откуда-то из тени, принял конверт сам.

Очень показательно.

Очень.

Селина увидела это тоже.

— Мне нужны комнаты, — сказала она.

Вот так.

Будто ещё можно спасти лицо обычной уверенностью.

Алина улыбнулась.

Спокойно.

Почти вежливо.

— Разумеется, — сказала она. — Вы гостья рода Арден в доме Вэрнов. Вам приготовят северные комнаты. Те, что выходят не во двор, а к старому саду. Там тихо, холодно и удобно для размышлений о границах.

Мира, стоявшая у крыльца часовни, едва не поперхнулась смехом.

Селина перевела взгляд на неё.

Потом обратно на Алину.

— Вы очень быстро учитесь власти.

— Нет, — сказала Алина. — Я очень быстро учусь не уступать то, что уже моё.

И вот тут впервые за весь день она сама услышала, как это прозвучало.

Не вызовом.

Фактом.

Не просьбой быть признанной.

Признанием себя.

Рейнар повернул голову к ней.

И в этом коротком взгляде не было ни удивления, ни холода.

Только что-то глубокое, тёмное, уже слишком личное.

Опасное.

Потому что после такого взгляда между мужчиной и женщиной редко остаётся путь назад к безопасной пустоте.

Селина это увидела.

Вот что было хуже всего.

Умная женщина всегда первым делом замечает не слова.

Взгляд.

Она ничего не сказала.

Только слегка склонила голову.

— Как пожелаешь, Рейнар. Как пожелает хозяйка.

Последнее слово прозвучало почти мягко.

Но Алина уже знала цену таким интонациям.

Это не поражение.

Это новая стадия войны.

Селина развернулась и пошла к дому, не спеша, не ломаясь, не даря двору удовольствия увидеть свою слабость. Хорошо держалась. Очень.

Но плечи у неё были уже чуть жёстче, чем при выходе из кареты.

Как только она скрылась в дверях, двор выдохнул.

Работа задвигалась снова.

Голоса вернулись.

Дара демонстративно шарахнула крышкой котла так, будто ставила точку. Староста снял шапку и тут же надел обратно. Мира побежала внутрь за новыми полотнами, но на бегу всё равно успела сверкнуть глазами, полными такого восторга, что Алине захотелось одновременно рассмеяться и спрятаться.

Рейнар не отходил.

Плохой знак.

Потому что теперь, когда сцена закончилась, оставалось всё то, что в ней успели услышать только они двое.

— Вы довольны? — спросил он тихо.

Алина повернула голову.

— Чем именно? Тем, что меня только что попытались объявить политической ошибкой при моих же людях? Нет. Но за формулировку “моя жена” — почти.

Уголок его рта дрогнул.

Снова слишком опасно.

— Почти?

— Не наглейте, милорд. Я и так сегодня щедра.

Он смотрел на неё несколько секунд.

Потом очень тихо сказал:

— Вы знали, что я это скажу?

Вот вопрос.

Хороший.

И очень плохой.

Потому что честный ответ был: нет. И именно это задело сильнее всего.

— Нет, — сказала Алина.

Что-то в его лице смягчилось.

Не полностью.

Не настолько, чтобы назвать это нежностью.

Но достаточно, чтобы сердце предательски ударило быстрее.

— Я тоже, — признался он.

Проклятье.

Вот это уже было совсем нечестно.

Потому что такие признания сильные мужчины делают редко. И почти никогда — случайно.

Алина отвернулась к двору.

К часам приёма.

К бочке.

К людям.

К чему угодно, лишь бы не стоять и не тонуть в том, что сейчас между ними становилось не просто опасным — видимым.

— У вас письмо, — сказала она.

— Да.

— И, скорее всего, плохое.

— Да.

— Тогда не стойте тут как герой любовной баллады. Читайте.

Он усмехнулся.

Очень тихо.

Очень низко.

— Вы правда сейчас сравнили меня с балладой?

— Нет. Я оскорбила баллады.

Это спасло обоих.

Ненадолго.

Он уже взял конверт у Тарра, когда из дверей часовни выскочила Марушка — взъерошенная, с красными руками и тем видом, какой бывает у женщин, привыкших рожать чужих детей и спорить со смертью на местном говоре.

— Миледи! — крикнула она. — Там Нора проснулась и орёт, что если эта белая гадюка в доме, то к ночи сгорит не сарай, а вся пристань!

Рейнар резко повернулся.

Алина — тоже.

Селина ещё не успела даже подняться к своим комнатам.

А Нора, запертая и запуганная, узнала опасность по одному только запаху её приезда.

Письмо в руке Тарра тихо хрустнуло.

И Алина очень ясно поняла: бой только начался.

Глава 37. Ночь откровений

Нора кричала так, будто уже видела огонь.

Не маленький кухонный пожар. Не случайную искру в сарае. Настоящую беду — жадную, быструю, ту, что сначала сжирает дерево, потом воздух, потом человеческий разум. Марушка едва успела отскочить в сторону, когда дверь малой комнаты распахнулась настежь, и её голос ударил на весь дом:

— Миледи! Если эта белая гадюка в доме, к ночи сгорит не сарай — вся пристань!

Двор ещё не успел выдохнуть после сцены с Селиной.

Алина тоже.

Письмо в руке Тарра тихо хрустнуло. Рейнар уже развернулся к часовне. Селина, остановившаяся на нижней ступени дома, медленно повернула голову — как женщина, которой не нравится чужая истерика, но очень интересно, что именно та может испортить.

Вот и всё.

Время для красивой вежливости кончилось.

— Внутрь, — коротко сказала Алина.

Не Марушке.

Всем.

И первой пошла к часовне.

Рейнар двинулся следом. Тарр — сразу за ним. Дара, не спрашивая, рявкнула дворовым так, будто только и ждала повода перейти из режима кухни в режим осады:

— Дрова от стен убрать! Бочки с водой — ближе к воротам! Кто глазеть будет — сам и загорится!

Люди разом ожили.

Очень хорошо.

Паника, которой дали работу, меньше похожа на панику.

В малой комнате Нора уже сидела на постели, вцепившись пальцами в одеяло так, что костяшки белели сквозь тонкую кожу. Лицо серое, губы дрожат, глаза расширены до безумного блеска. Но это был уже не туман седативного полубреда. Это был страх узнавания.

Хуже.

Потому что настоящий.

— Закрой дверь, — приказала Алина Мире.

Та тут же задвинула засов.

Нора смотрела не на неё.

На Селину.

Точнее — туда, где та осталась за порогом дома, но уже успела проникнуть в пространство одной только угрозой.

— Она здесь, — шептала Нора, и шёпот срывался на хрип. — Я говорила,