Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала - Диана Фурсова

баб, кипящей воды, книг, двора, который с каждым часом всё меньше походил на обречённое место, — Рейнара не было.

С утра он исчез.

С Тарром и половиной людей.

Не предупредив её, куда именно, только оставив у дверей двоих стражей и короткую, сухую фразу, переданную через Миру: “Не уходите к реке без меня.”

Прекрасно.

Можно подумать, она каждый день развлекается побегами на подпольные пристани до обеда.

И всё же отсутствие его ощущалось странно.

Не пустотой.

Хуже.

Словно в доме исчез один постоянный источник напряжения, и от этого всё вокруг стало легче дышать, но сама она — настороженнее.

Очень глупо.

Очень.

— Миледи, — окликнула её Дара. — Этот мальчишка опять пришёл за порошком для матери, а сам третий день голодный. Я его убью от заботы.

— Не убьёшь, — ответила Алина машинально. — Дашь ему миску бульона и половину лепёшки. И скажешь, что это лекарство от дурной матери, которая шлёт ребёнка натощак.

— Это уже моя любимая часть вашей медицины.

К полудню пришла первая настоящая благодарность, которая весила больше слов.

Из дальней деревни привезли тележку с мёрзлой капустой, двумя мешками репы и старым, но целым рулоном льна.

— От баб, — сказал староста, неловко переступая на пороге часовни. — Сказали, если миледи и дальше собирается нас лечить и ругаться так, будто мы ей родные, то хоть не с пустыми руками.

Алина даже не сразу нашла, что ответить.

Потому что это было не про вежливость.

Не про страх перед хозяйкой.

Про признание.

Опасная вещь.

Очень.

— Возьмём, — сказала она наконец. — Но не за “лечить”. За то, что у меня теперь есть чем кормить детей с кашлем.

Староста кивнул так серьёзно, будто они только что заключили не сделку, а договор на выживание.

В середине дня Нора впервые проспала больше часа без дёрганья и бреда.

Аста открыла глаза яснее и, выпив почти полную кружку бульона, прошептала уже внятно:

— Пристань не одна… там снизу сарай на сваях… и домик смотрителя… если увидят мужчин в форме, её уведут в воду…

Вот это уже было похоже на полезную правду.

Алина записала всё сразу.

И тут же выругалась себе под нос, потому что Рейнара всё ещё не было.

— Миледи, — осторожно сказала Мира, заметив это. — Вы злитесь?

— Я работаю.

— Это я поняла. А злитесь?

Алина подняла голову.

Мира уже слишком хорошо её читала.

Плохо.

— Немного, — призналась она.

— На что?

— На мужчин, которые думают, будто можно оставить мне полразвалившегося поместья, двадцать больных, две деревни, магическую швейку, аптеку и потом исчезнуть на весь день без единого слова.

Мира, к её чести, не улыбнулась.

Почти.

— Значит, вернётся.

— Откуда такая мудрость?

— У мужчин их склада есть одна дурная особенность, миледи. Если они начинают считать что-то своим делом, они обязательно возвращаются проверить.

Своим делом.

Очень смешно.

Очень не смешно.

К вечеру Бранное изменилось уже настолько, что сама Алина, выйдя на крыльцо часовни, на секунду остановилась.

Во дворе больше не было прежней затхлой обречённости. Люди шли не как на похороны — с делом. У амбаров стояли уже не только сторожа, но и двое мужиков со свежими досками. У колодца протянули новый жёлоб. У часовни дети не просто торчали в грязи — таскали охапки хвороста и гордились поручением. Из пристройки пахло не сыростью, а травами. Даже собака у крыльца уже не лежала, притворяясь мёртвой, а крутилась под ногами в надежде на корку.

Смешно.

Всего день.

Один день — и земля уже начала вспоминать, что на ней можно жить, а не только прятать грязь.

— Миледи! — донёсся с дальнего двора голос Лайма. — Лошади!

Алина повернула голову.

Во внутренние ворота въезжал отряд.

Не большой. Шестеро. Без знамён и парадной показухи. В пыли, грязном снегу и речной тине. Впереди — Рейнар.

Без предупреждения.

Конечно.

Она ощутила его появление раньше, чем лицо успело что-то выдать. Не глазами — всем телом. Будто воздух на дворе стал плотнее и горячее, хотя мороз к вечеру только крепчал.

Он спешился на ходу, отдал поводья одному из людей и замер посреди двора.

Не к ней пошёл сразу.

Остановился.

И посмотрел вокруг.

На колодец. На вычищенный проход к аптеке. На стол под навесом, где две бабы уже перебирали сушёные травы. На новые доски у амбара. На очередь к часовне. На детей с деревянными кружками у бочки с кипячёной водой. На старосту, который, увидев его, не побледнел, а только снял шапку и остался стоять там, где работал.

Потом — на неё.

Алина стояла на ступенях часовни в сером шерстяном платье, с закатанными рукавами, пятном травяного настоя на манжете и усталостью, которая держала её на ногах уже не хуже злости.

И в этот момент она очень ясно увидела, как меняется его взгляд.

Не резко.

Не наигранно.

Без красивых слов и даже без улыбки.

Просто необратимо.

Он уже видел её в крепости. В спальне после покушения. В лазарете. За столом. В лесу. У носилок. Но здесь — на собственной земле, среди двора, который за один день начал вставать под её руками, — он увидел что-то другое.

Не женщину, которую надо перетаскивать с места на место.

Не проблему.

Не даже ключ.

Хозяйку.

И эта мысль, кажется, ударила его самого сильнее, чем она ожидала.

Рейнар медленно поднялся на ступени.

Остановился в шаге.

Слишком близко для просто разговора. Слишком мало для прикосновения.

— Я уехал на полдня, — тихо сказал он.

Алина вскинула брови.

— Прекрасное наблюдение, милорд.

— А вы за это время успели перестроить половину двора.

— Половину? — сухо переспросила она. — Какая чудесная скромность. Я рассчитывала минимум на две трети.

Уголок его рта дрогнул.

Только сейчас. Едва.

И именно это почему-то кольнуло сильнее похвалы.

— Где вы были? — спросила она уже тише.

Он посмотрел мимо неё, на аптеку.

— У старой пристани. Не вошёл. Слишком рано. Там люди. И сторожевой круг по воде. Но место Аста назвала верно.

Хорошо.

Значит, не исчез просто так.

Очень хорошо.

И всё же она услышала не это.

Слишком рано.

Значит, он думал о деле, пока она здесь думала ещё и о том, что он уехал без слова.

Глупость.

— Почему не сказали? — спросила Алина.

Он посмотрел прямо.

— Потому что вы пошли бы следом.

Она уже открыла рот, чтобы возмутиться.

И закрыла.

Потому что он был прав.

Проклятье.

— Это не делает вас менее невыносимым.

— Я не стараюсь.

С минуту они просто смотрели друг на друга.

Снизу кто-то повёл телегу. У колодца засмеялся ребёнок. Из часовни пахнуло полынью