Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала - Диана Фурсова

но мерзкой. Не нож в привычном смысле — что-то узкое, с зазубренным краем. Плюс падение. Плюс потеря крови. Плюс холод.

— Держите лампу выше, — сказала она Мире.

Та послушалась мгновенно.

Рейнар не ушёл.

Стоял у стены, тёмный, молчаливый, слишком большой для этой тесной комнаты. И Алину страшно раздражало, насколько остро она чувствует его даже затылком.

Будто пространство само под него подстраивалось.

Проклятье.

— Вы мне мешаете, — сказала она, не оборачиваясь.

— Нет.

— Очень содержательно.

— Я нужен, если она начнёт говорить.

— А я нужна, чтобы она до этого дожила.

Пауза.

Потом Рейнар всё-таки сделал два шага назад.

Вот так.

И от этого почему-то стало не легче.

Аста пришла в себя на середине перевязки.

Не полностью. Рывками. Между болью, бредом и страхом. Но достаточно, чтобы попытаться выдернуть руку и зашипеть сквозь зубы:

— Не надо… я сказала, не к ней…

— Не к ней, — спокойно сказала Алина, прижимая ей плечо. — Ко мне. А это, к несчастью, разные вещи.

Женщина приоткрыла мутные глаза.

Смотрела сначала в потолок. Потом на Миру. Потом на Мартины руки с травами. И только в самом конце — на Алину.

На кольцо.

Плохо.

— Не светится уже, — сухо сказала Алина. — Можете не умирать от впечатления.

Уголок рта у Марты дрогнул.

Аста судорожно сглотнула.

— Она узнает…

— Кто именно? — тихо спросил Рейнар из тени.

Женщина вздрогнула всем телом.

— Не сейчас, — резко сказала Алина, даже не оборачиваясь. — Или вы очень хотите допрашивать труп?

— Вы повторяетесь.

— Потому что вы не всегда понимаете с первого раза.

На этот раз тишина после её слов вышла уже совсем неприличной.

Мира замерла с полотном в руках.

Марта фыркнула себе под нос что-то одобрительно-грязное.

А Рейнар, к её неудовольствию, не вспылил.

— Хорошо, — сказал он.

Просто хорошо.

И это было ещё хуже.

Потому что он снова дал ей вести.

Алина закончила перевязку, влила Асте в рот по капле тёплый отвар, проверила зрачки, грудь, живот. Нора, лёгочница, Аста, люди в часовне, пустые амбары, пристань ниже по реке, магия дома, Волчий лес. День распух до размеров недели.

— До утра она не для длинных разговоров, — сказала Алина. — Если повезёт, к рассвету голова станет яснее. Если не повезёт — вы всё равно ничего разумного не услышите. Тарр, у двери двое. Но не те, кто храпят стоя.

— Понял.

— И никого, кроме меня, Марты и Миры.

Рейнар медленно оттолкнулся от стены.

— А меня?

Алина повернула голову.

Очень зря.

Потому что он стоял теперь ближе, и в таком свете — лампа, тень, усталость после леса, злость, задвинутая куда-то глубоко под кожу, — выглядел не как генерал. Как беда, которую хочется потрогать и от которой надо бежать.

— Вас, — сказала она чуть тише, чем собиралась, — если не будете путать допрос с казнью.

Он смотрел несколько секунд.

Потом кивнул.

И вышел первым.

Когда дверь за ним закрылась, Мира тихо выдохнула.

— Миледи…

— Не начинай.

— Я ничего.

— Вот и прекрасно.

Но сама Алина прекрасно понимала, что в комнате осталось после него. Не страх. Не только. И это бесило.

Очень.

К утру Бранное не спало.

Часовня дышала отварами и кашлем. В большом доме люди таскали книги, муку, вёдра, дрова. В деревнях уже знали, что новая хозяйка ночью вернулась из Волчьего леса с раненой швейкой и каким-то “страшным золотым светом на руке”.

Прекрасно.

Слухи — самый быстрый транспорт на земле.

Она успела поспать не больше часа, сидя прямо на лавке у окна в маленькой комнате рядом с аптекой. Проснулась от того, что шея затекла, а Мира осторожно трясла её за плечо.

— Миледи… миледи, там староста с книгами. И Марта зовёт к Норе. И ещё…

— И ещё небо не рухнуло? — хрипло спросила Алина.

— Пока нет.

— Тогда живём.

Она встала, умылась ледяной водой и уже через четверть часа стояла над столом в бывшей трапезной часовни, разбирая хозяйственные книги Бранного.

Тут-то настоящая беда и показала зубы.

Не просто пустые амбары. Не просто гнилой овёс. Долги. Старые, многослойные, красиво прятанные под графой “вынужденные зимние расходы”. Проданный лес. Недоучтённая соль. Исчезнувшее масло. Пошлина за перевоз, которую почему-то платили трижды в год, будто по реке тут ходили не лодки, а золотые дворцы. И самое мерзкое — земля.

Три дальних поля были в книгах помечены как “временно выведенные из оборота из-за болотного затопления”. Староста, стоявший напротив и теребивший шапку, на этой строчке сплюнул себе под ноги.

— Врут, миледи. Поле не топило третий год. Его Шевьен “выводил”, чтоб налог меньше шёл в книги, а зерно потом мимо амбара.

Вот и всё.

Красота.

— Кто возил? — спросила Алина, не поднимая глаз.

— Люди с пристани.

Она медленно подняла голову.

— С какой именно?

Староста замялся.

— Старой, миледи. Ниже по реке. Там, где нынче уж никто не живёт… официально.

Официально.

Прекрасное слово для мест, где цветёт всё самое грязное.

Связь сомкнулась так плотно, что даже на секунду стало почти смешно.

Пустые амбары. Долги. Пристань. Илара. Вейра. Бранное не просто сделали ссылкой. Его превращали в узел — грязный, дальний, удобный для тихого вывоза всего, от зерна до женщин.

— Лайм, — сказала Алина.

Конюх, торчавший у двери, тут же вскинул голову.

— Да, миледи?

— Мне нужен полный список лодок, ходивших мимо Бранного за последние полгода. Кто грузил, кто встречал, кто брал людей с пристани и кто делал вид, что этого не видел.

— К вечеру будет.

— К полудню.

— К полудню, — мрачно согласился он.

Вот так.

Работа пошла уже не волной.

Армией.

К середине дня аптеку у старого креста невозможно было узнать.

Дара развернула вторую линию котлов. В пристройке уже сушились первые пучки лесной лёгочницы. Мира завела две книги — больных и запасов. Марушка, ещё вчера смотревшая на Алину с осторожной деревенской недоверчивостью, теперь стояла рядом и без напоминаний разводила баб по тяжести состояния: роженицы налево, дети с жаром направо, мужики “которые и так дойдут” — в хвост.

На крыльце поставили бочку с кипячёной водой и ещё одну доску: “Сначала вода. Потом жалобы.”

Люди смеялись, но пили.

Умные.

Почти.

Дети перестали сновать без дела — Мира раздала двоим старшим корзины и приказала собирать чистые тряпки, а не лезть под ноги. Староста притащил из деревни троих ещё крепких мужиков чинить забор у амбаров. Даже маленький двор перед часовней будто расправился, когда из него выгребли старый мусор, поставили новый стол под приём и повесили первые связки трав не для красоты, а по делу.

И вот среди всего этого — котлов, благодарных