Рождество по-драконьи. Лучшие враги - Леси Филеберт

Я только шумно выдохнула носом воздух, потому что Лукас накрыл мои губы поцелуем, одновременно стягивая с меня оставшуюся одежду.

По телу пробежала дрожь. Меня всё еще лихорадило, но лихорадка уверенно отступала, мысли оставались затуманенными — но теперь они были затуманены не грифонами, а мужчиной, который смотрел на меня с такой нежностью и вожделением вперемешку, что трудно было оставаться безразличной.

— Твоя кожа... — медленно протянул Лукас, проводя ладонями по моим бокам, по талии, бёдрам. — Она аж светится. Ты вся — светишься.

Я опустила взгляд и действительно заметила слабое золотистое сияние, исходящее от меня. Драконья магия, ещё не остывшая после битвы, часто пульсировала в такт сердцу.

— Это из-за грифонов. Они ещё рядом, и я чувствую, что...

— Забудь о них, — перебил Лукас, прижимаясь ко мне всем телом. — Слышишь? Сейчас есть только ты и я. Только мы.

И я действительно забыла, вернее, Лукас сделал всё, чтобы грифоны и вообще мир вокруг вылетели из моей головы.

Потому что его губы снова нашли мои, и этот поцелуй был уже не просто нежным — он был требовательным, властным, жаждущим большего. В губы, в шею, ключицы и ниже... Он целовал, не торопясь, с наслаждением, будто у нас была целая вечность в запасе, язык вырисовывал узоры на теле, и я выгибалась дугой, впиваясь пальцами в мускулистые плечи. От каждого чувственного движения по телу словно пробегали электрические разряды, концентрируясь внизу живота тягучим сладким теплом. Его горячее дыхание касалось кожи, от чего по телу пробегала дрожь предвкушения.

А потом его губы двинулись ниже, по животу, по талии, по бёдрам... От прикосновения к внутренней стороне бедра я вздрогнула всем телом. Это было так интимно, так остро и невероятно, что из груди вырвался тихий полустон. Лукас целовал мои бёдра медленно, чувственно, его губы прихватывали нежную кожу, отчего у меня перехватывало дыхание, и... М-м-м...

От интимных ласк мой мир буквально взорвался миллионом искр, сузился до этих горячих ощущений, каждый поцелуй Лукаса, каждое движение его языка отзывалось во мне вспышками наслаждения, от которых темнело в глазах.

Где-то на периферии сознания я отметила, что грифоны перестали бить в стены ледяной сферы, их вой стихал, удалялся, таял в снежной мгле, они уходили, потеряв интерес, потеряв цель. Потеряв меня — потому что мне уже было всё равно. Потому что единственная цель, которая имела значение, была сейчас здесь и окружала меня таки-и-ими ласками, что я временно забыла, как дышать, и...

— Лукас!..

И он ловил губами мои судорожные вздохи, целовал горячо и чувственно, целовал так, что голова кружилась...

Он навис надо мной, и я замутненным от страсти взором смотрела на его широкие плечи, рельефные мышцы и пресс, и ниже... Отвела взгляд, чувствуя, как щёки заливает румянец, но Лукас мягко взял меня за подбородок и повернул обратно.

— Смотри на меня, — шепнул он. — Только на меня.

И я смотрела в его глаза, в которых плескалась такая нежность, что у меня сжималось сердце, и страх отступал.

Потому что — ну невозможно бояться, когда дорогой сердцу человек смотрит на тебя с такой любовью и окружает тебя таким теплом, которое окутывает подобно кокону.

И думать о чем-то другом тоже невозможно, потому что мысли нещадно путаются, да и думать совсем не хочется...

Я ощутила боль лишь краем сознания, как резкий спазм, от которого перехватило дыхание, но она потонула в океане других ощущений, таких острых и ошеломляющих; адреналин, всё ещё бурлящий в крови после битвы, смешался с драконьей магией, пульсирующей в каждой клетке, и превратил неприятные ощущения в короткую вспышку, мгновенно смытую волной наслаждения.

Было только это невероятное чувство наполненности, единения, ощущение, что две половинки наконец-то нашли друг друга...

Хотя нет, не так, половинки — это звучит так, как будто мы сами по себе, по-отдельности, не были целыми. А мы — были, но вдвоем сливались во что-то новое... Во что-то такое, ради чего вообще хотелось жить.

Мои руки скользнули по спине Лукаса, чувствуя каждую мышцу, каждый позвонок, каждый дюйм горячей кожи. Я гладила его, как будто запоминала наощупь, а он выдыхал мне в шею что-то неразборчивое, не слова даже, а просто какие-то звуки удовольствия, от которых по моей коже бежали мурашки.

Наше сбитое дыхание смешивалось, и в какой-то момент я впилась пальцами в плечи Лукаса, совсем забыв о еще не до конца исчезнувших когтях, чуть не оставила на его коже длинные красные полосы и испуганно отдёрнула руки в сторону, но Лукас перехватил мои запястья и снова прижал их к своим плечам.

Его губы прильнули к моему уху, и я услышала мурлыкающий такой, полный смешливых ноток шёпот:

— Царапай. Мне нравится знать, что ты настоящая. Что это всё — не сон.

И я обвивала его руками, ногами, прижимая ближе, ещё ближе, желая слиться в одно целое, исчезнуть в нём, раствориться без остатка... Слушая тяжелое дыхание Лукаса над самым ухом, ощущая его напряжение на пике наслаждения и думая о том, что... А, ни о чем не думая. И ни о чем не думать — это было совершенно прекрасно, да!

Много позже, когда мы, кажется, достаточно насытились друг другом, Лукас приподнялся на локте и смотрел с улыбкой, заправляя прядь волос мне за ухо.

Надо было ему, наверное, что-то сказать, да? Про нас... Про себя, про своё вранье, и вот это вот всё...

— Лукас, я... — начала было я, но он приложил палец к моим губам.

— Тш-ш-ш. Не говори ничего, — прошептал он. — Просто побудь здесь. Со мной. Потом... Всё потом.

Я улыбнулась, а он лёг рядом, прижимая меня к себе, укрывая своим телом, своим внутренним огнём, своей любовью.

Было тепло — не только мне, как уроженке Лакора, а вообще. Кажется, Лукас окружил нас тепловой сферой, а я и не заметила... Впрочем, я вообще сейчас как будто очнулась после долгой спячки.

Сфера вокруг нас мерцала мягким синим светом, за её стенами еще выла метель, но грифоны, кажется, уже давно не кружили... Мне было всё равно. Потому что я обнимала своё счастье, и оно обнимало меня в ответ.

Я закрыла глаза и позволила себе просто быть. Быть рядом с Лукасом, быть в этом моменте. Быть счастливой.

Но от одной ехидной мысли все-таки не