Полуночный комендантский час - Пенелопа Дуглас

Не стоило мне говорить ей все это. Она ведь может в любой момент сорваться обратно, а может повторить судьбу моей матери — это всего лишь вопрос времени. Я знаю ее слишком плохо, чтобы вести такие разговоры.

Крепко обнимая ее, я утыкаюсь подбородком ей в макушку и смотрю на викторианский кукольный домик в углу комнаты.

— Ты должна помнить, Анна-Кэтрин, — говорю я тихо, — внутри мы все те же дети, которые просто пытаются делать вид, будто быть взрослым — это так здорово.

— Почему?

Наверное, потому что от нас этого ждут, когда исполняется восемнадцать. Наверное, нам нужны деньги.

Но вместо этого я произношу:

— Потому что мы думаем, будто свобода даст нам что-то хорошее.

Вот почему мы хотим вырасти. Вот почему мы притворяемся, что рады этому.

— В конце концов, — объясняю я, — мы понимаем, что делаем все эти вещи вовсе не потому, что можем.

Секс. Выпивка. Транжирство. Тупое глазение в экраны телефонов.

— Мы делаем это, — говорю я ей, — потому что больше не можем остановиться.

Мы садиммся на побег от реальности, как на иглу.

— Я не понимаю, — шепчет она.

Горло обжигает колючей болью, слова даются с трудом, потому что внутри все разрывается от этой правды.

— Я не хочу быть свободным, — выдавливаю я из себя.

Я не хочу бухать, когда мне вздумается, и спать с кем попало.

— Но у меня это чертовски хорошо получается.

Я умел отключаться так, как моим братьям и не снилось. И хотя теперь я сам себя за это ненавидел, я по крайней мере знал: ничто в этой жизни меня уже не убьет. Хоть какое-то утешение.

Уложив ее в постель, я гашу свет — ее глаза уже закрываются, пока я втыкаю зарядку телефона в розетку на тумбочке. Только бы он не засек меня по камерам. Надо будет перезвонить Дамарис. У меня сегодня нет ни малейшего желания выслушивать чей-то бред.

Но стоить мне переступить порог комнаты, как я нос к носу сталкиваюсь с Каллумом. Он опирается спиной о перила, не сводя с меня глаз. Я выпрямляюсь во весь рост. Давно он здесь торчит?

Добрался он быстро. Видимо, был где-то в городе.

Мой взгляд падает на цепочку, выглядывающую из воротника его рубашки. Я захлопываю за собой дверь детской и распрямляю плечи.

— Я ее не трогал.

— Ну, скажем так, трогал, — замечает он.

В его глазах пляшут смешинки. Он наблюдал за мной через камеры. Неужели и слышал тоже?

Позади него, по обе стороны от входной двери внизу, застыли двое охранников. Эти парни в черных костюмах стоят как две зловещие колонны, и впервые за весь день мне хочется съязвить.

Он боится, что мы придем мстить, поэтому обложился телохранителями.

— Я не в том смысле ее трогал, — бросаю я.

И он прекрасно это знает.

Проходя мимо него, я направляюсь к лестнице, слыша шаги за спиной.

— Погоди, я должен заплатить тебе за услуги няньки.

— Пошел к черту.

Я шагаю к входной двери.

— Ну хорошо, тогда я должен мисс Эрнандес, — отзывается он.

Его горилы мгновенно заступают дорогу, перекрывая выход, и тут до меня доходит. Ему есть что мне сказать.

— Иди сюда, — бросает Каллум из глубины холла.

Я медлю секунду, мысленно прикидывая, смогу ли вырубить этих здоровяков, но нет. Форму-то я держу, но я вам не долбаный качок.

Повернув голову через плечо, я вижу, как он сворачивает в коридор за лестницей.

Я иду за ним, протискиваясь в дверь слева.

Оказавшись внутри, озираюсь по сторонам. Темно-синие стены, серые шторы, массивный деревянный стол. Кабинет его отца.

Он обходит стол, открывает ящик и начинает отсчитывать наличные. Замирает на секунду, а потом добавляет еще пару купюр сверху.

— Небольшие чаевые. — Он протягивает мне пачку. — Теперь ей понадобятся деньги.

Мне претит даже мысль о том, чтобы доставить ему удовольствие видеть, как я беру эти чертовы деньги, но я знаю, что не уйду отсюда, пока не возьму.

Выхватив пачку у него из рук, я резко разворачиваюсь к выходу.

— Даллас.

Я останавливаюсь и смотрю ему в глаза.

Он достает что-то из кармана и небрежно бросает мне. По воздуху летит какой-то древний предмет, я инстинктивно ловлю его и сразу узнаю чеканку испанской монеты.

Наша. Одна из тех бесчисленных монет — вперемешку со всем остальным хламом, — что он вытащил из склепа.

— Каждая такая штука, — произносит он, — уходит на аукционах за девятнадцать тысяч долларов. Ты знал об этом?

Я приподнимаю бровь, гадая, подсчитал ли он вообще, сколько тысяч таких монет лежало в тех ящиках. Очевидно, чтобы выпотрошить склеп с такой скоростью, ему понадобилась команда из двадцати человек.

Он ухмыляется.

— Конечно, знал.

Мейкон должен был пустить эти деньги на то, чтобы раз и навсегда выкупить землю. Но он боялся привлекать внимание, считал, что слишком рискованно афишировать наши сокровища. Вот мы и тратили их по капле. Строили дома, школу, развивали фермерство, создавали рабочие места...

— Жители Залива ведь не знают про все это, верно? — рассуждает Каллум, обходя стол и опираясь на него бедрами. — Впрочем, я понимаю. Я бы поступил точно так же. Продай вы все сразу — и контроль над людьми был бы утерян. Мейкон это понимает.

Я до боли сцепляю челюсти. К чему он, мать твою, клонит?

— Народ бы потребовал свою долю, — продолжает он, — начал бы воровать, спускать все на безумные покупки, тусовки, наркотики... — Он фальшиво вздыхает с показным сочувствием. — Деньги часто приносят больше вреда, чем пользы.

Да уж, тут не поспоришь. Сделай мы в одночасье каждого жителя Залива богатеем — ни к чему хорошему бы это не привело. Возможно, решение принимать за всех было не нашим правом, но это по крайней мере уберегло бы людей от худшего. Так было лучше для большинства.

— И тем не менее, зная это, они все