Ведьмина кровь. Ясиня и проклятый князь - Лея Сван

бабье подвывание. «Словно по покойнице голосят», — мельком подумала княжна и с раздражением потянула на себя низкую, потемневшую от времени дверь. В маленькой, прокопченной горнице царил сумрак. В крохотные слюдяные оконца едва просачивался свет разгорающегося ясного утра, подсвечивая скорбные, суровые лица замерших вдоль стены родных Малушки. Вакула и сыновья его — мал мала меньше, тихонько шмыгали носом, да беззвучно вытирали слёзы, глядя на распростёртую на узкой постели, прикрытую по грудь плащаницей, Малушку. Соседские тётки обмывали раны на лице и плечах лежащей без чувств девушки, причитая громким, заунывным стоном.

Быстро поклонившись Вакуле, шагнула Ясиня к подруге. Замерла, с трепетом вглядываясь в бескровное лицо, которое уродовали страшные, кровоточащие раны.

— Дышит покуда, страдалица, — сказала тётка Дарина, тяжело покачав головой. — Да, боюсь, недолго ей осталось…

— За знахаркой послали? — спросила Ясиня, прислушиваясь к слабому дыханию, что слетало с бледных, обычно таких улыбчивых губ, Малушки.

— Послали, как не посласть. Да тут и без неё ясно — не жилец девка.

— Типун тебе на язык, Дарина! — сердито зыркнула Ясиня на тётку. — Не каркай! Дай-ка! — выдернула она из руки женщины влажную тряпицу. — Сама всё справлю. А ты поди отсель! Не надобна боле тут твоя забота!

Дарина недовольно скривила тонкие губы, да не посмела перечить княжне. Пихнув ей тряпицу, лишь передёрнула полными плечами,

— Малушка-то сама виновата. Нешто с парнями по ночам по сеновалам миловаться!

— Сказала тебе — вон поди! — вскипев от злости, сквозь зубы зарычала на тётку Ясиня.

Отодвинув плечом от постели вторую женщину, осторожно коснулась краем тряпицы округлого лица подружки. Тихонько, будто про себя, зашептала слова оберега от боли и тёмных сил, что готовы утащить живую душу в место, откуда нет возврата — темную, жуткую Навь. Веки Малушки чуть дрогнули, но глаза так и открылись.

Маленькая, сухонькая старуха — деревенская знахарка, деловито вкатилась в горницу. Прошептав несколько тихих слов Вакуле, решительно вытолкала его с мальчишками из светлицы. Мимоходом глянув на Ясиню, отправила вторую женщину за чистой водой и свежими тряпицами. Одним движением отбросила знахарка с тела Малушки плащаницу, и мрачно покачала головой.

— Не волк тут поработал. И не медведь…

Не закончив свою мысль, старуха коротко махнула княжне,

— Подь-ка сюды! Вижу, девка ты крепкая, сметливая. Чую в тебе силу сокрытую… Поможешь мне. Поди вдвоём и справимся…

Глава 12

Весь тот день пролетел для Ясини беспросветным, чёрным кошмаром. Как сквозь густой, серый туман помнила она, как помогала деревенской знахарке выхаживать Малушку. Обрабатывала жуткие раны терпко пахнущими, тёмными травяными отварами, повторяла за старухой слова наговоров, останавливающих кровь. Наложив густую кашицу из трав и перевязав раны, знахарка подала Ясине знак, поманив за собой наружу из избы. Выйдя на заднее крыльцо, старуха опустилась на ступени и достала из складок широкой юбки маленькую баклажку. Отхлебнула щедро, со смаком, ядрёно пахнущее пойло, и поревела взгляд острых, утонувших в складках морщин, глаз на Ясиню,

— Как звать-то тебя, говоришь?

— Ясиня я, старшая дочь князя Бориса.

— А и верно, — кивнула ведунья. — И как я тебя не узнала? Видала ведь ещё совсем дитяткой… Так вот ты какая выросла, дочь Горданы. Помнишь ли мать свою?

Ясиня устало покачала головой,

— Мала была я совсем, когда ушла она в Навь.

— И то верно, — задумчиво согласилась ведунья. — Рано ушла княгиня за Калинов мост, в царство мёртвых. Да, гляжу, успела передать тебе часть своей силы…

Раздавленная внезапно свалившимся на Малушку несчастьем, отмахнулась Ясиня от странных слов старухи, как от докучной болтовни.

— Показалось тебе, старая. Пустое то. Нет во мне никакой силы. Да и мать мою понапрасну оболгали ведьмой подлые, злые люди. В одночасье сгубила матушку хворь неведомая, и не помогли ей ни твои отвары, ни её колдовство. Потому не желаю я боле слышать про силы тайные и прочий вздор. Скажи-ка мне, лучше, знахарка, пойдёт ли на поправку Малушка?

Ведунья равнодушно пожала тощими плечами,

— Так тут как боги распорядятся. Откуда ж мне, жалкой старухе, волю их прозреть? Что в силах моих — я сделала, а дальше не моя забота… Однако ж, ты не опускай рук, девица. Власть в них большая… — Внезапно добавила знахарка, стрельнув на Ясиню загадочным взглядом.

Ясиня и не опускала руки, все следующие дни крутясь в делах точно суетливая, шустрая белка. Сборы свадебного приданого требовали неустанной её заботы и участия. Сенные девушки целыми днями шили яркие сарафаны из заморских дорогих тканей, расшивали сверкающими каменьями нарядные ферязи и душегреи. В большие, крепкие сундуки укладывались куничьи и собольи шкурки, пуховые перины и свёртки драгоценного аксамита.

Сбегая из кипящего работой княжьего терема, ежедневно навещала княжна Малушку. Справляясь о самочувствии недужной, и помогая знахарке с обработкой ран, снова и снова вглядывалась Ясиня в неподвижное, лишённое красок жизни лицо подруги, в надежде на хоть какое-то улучшение. Но та по-прежнему лежала как неживая, наполняя сердце княжны горечью бессилия.

Так пролетали дни и ночи. В ежедневных заботах, едва успевая ухватить горбушку хлеба и стакан молока на кухне у Агафьи, не замечала Ясиня их стремительный бег. Вот и прошло семь дней, пришёл срок отправляться в Полоцк со свадебным обозом. В вечеру, явившись в горницу к старшей дочери, князь Борис с непривычной добротой поцеловал её в лоб,

— Собирайся, Ясиня. Завтра по первой заре отправляемся в путь.

Послушно кивнула княжна отцу, а когда он вышел за дверь, споро открыла большую узорную шкатулку с украшениями — часть своего приданого. Порывшись в многоцветьи драгоценностей, извлекла на свет золотую, покрытую финифтью и дорогими каменьями шейную гривну. Та тут же засверкала, заиграла яркими цветными всполохами в быстро угасающем свете дня. Торопливо завернув украшение в скромный рушник, Ясиня прижала свёрток к груди и выскочила за дверь.

В вечерних сумерках подходя к дому Малушки, разглядела широкую, сгорбленную мужскую фигуру, притулившуюся на ступеньках крыльца. Обычно весёлый, громкий кузнец Твердята поднял на княжну хмурое, будто разом ставшее старше, лицо. С тяжёлым вздохом, парень безразлично кивнул,

— Здраве буде, княжна.

В глазах его плескалась тоска, огромная, точно море — окиян, в коей нет ни дна, ни берегов.

— Как она? — спросила Ясиня вместо приветствия.

Твердята устало покачал головой,

— Всё так же…

Проскользнув мимо него в дом, девушка мельком поприветствовала отца Малушки и, шагнув в комнату, в