Завет Влюбленных - Софья Хейдекраут

хоть в борщ его покрошить. Уголки губ Джоанны дёрнулись в нервной улыбке. Запрокинув голову, она разразилась истерическим хохотом. Винсент ошарашенно смотрел на неё, не в силах скрыть недоумения. Безумный смех эхом отражался от каменных стен. — Эта девица снова не в себе, — пробормотал он, наблюдая, как её трясёт от веселья. — Не могу поверить… — сквозь слёзы смеялась Джоанна, словно услышала самую смешную шутку. Потеряв терпение, Винсент грубо встряхнул её за плечо. — Прекрати! Хватит хохотать, как ненормальная! — Делай с ней всё, что захочешь, Иварт! — выкрикнула она вдруг, назвав его настоящим именем; у него дёрнулся глаз. — Хоть убей, мне плевать! Этой связи между ней и Киром просто не должно существовать! Взбешённый, он схватил её за горло, прижал к холодной стене, сжимая пальцы. — Прекрати беситься и веди себя как подобает даме, чёрт бы тебя побрал! — прорычал он, сдерживая гнев. Джоанна, задыхаясь, снова захохотала и забилась в его руках. — Ты даже не представляешь, как я её ненавижу! Одно её существование выводит меня из себя! Хочу, чтобы она сдохла! Винсент, дрожа от ярости, схватил её за плечи, удерживая. — Прекрати! Хватит! — голос его дрогнул, он встряхнул её. — Ты мне нужна в своём уме! Она пыталась вырваться, но он держал слишком крепко, причиняя боль. — Пообещай мне, что сделаешь это, — немного успокоившись, прошептала она, вцепившись в его рукава. — Пообещай, что разрушишь эту связь любой ценой. Я отдам тебе всё, что захочешь! Иварт пристально посмотрел на неё, его пальцы по-прежнему сжимали плечи. На губах медленно появилась хитрая, зловещая ухмылка. Он резко приблизился, почти прижавшись к ней всем телом. — Всегда знал, что ты мне под стать, Джоанна, — прошептал он на ухо, и по её коже пробежали мурашки. — Я обещаю выполнить твою просьбу. Его губы скользнули к её шее, мягко пробегая по коже обжигающими поцелуями. Руки двинулись к спине, забираясь под одежду, но прикосновения были грубыми; он сжимал тонкую ткань подола, притягивая девушку всё ближе, словно собираясь сломать.

* * *

Её кровь смешивалась с дурманом и можжевельником, будто каждая капля становилась бальзамом для смертельных ран. Она излучала сотни насыщенных оттенков — не ведала, что значит любить, предпочитая держать сердце за ржавыми решётками, чем отдать его в ненадёжные руки, не способные справиться с ураганом, бушующим в её душе. Её звали ведьмой из Терновой Рощи, и она была подобна змее, что вводит яд, умело смешивая его с терпким зельем из волчьих ягод, чтобы нанести последний, решительный укус — проникающий в сознание и опьяняющий. Плата за мгновения счастья рядом с ней равна вырванной душе — она не ищет простых решений. Она истинный коллекционер, стремящийся заполучить самые редкие экземпляры. В её жизни не было места компромиссам, она вела бесконечные войны с богом и дьяволом, оставляя простор лишь для тоскующих мыслей. Терпкость недоспелой вишни, резкость характера, загадочные мазки, оставленные художником, обретшим вдохновение в настойке горькой полыни. Нигмаруэтт — не весенний бриз, а лавина хаоса в декабрьских холодах и тяжесть серебряных цепей на запястьях. Одним движением глаз она завораживает; чувственность и страсть в её мире сталкиваются, как буря и пламя, горьковатый шлейф чёрного опиума остаётся на твоих запястьях, когда её пальцы скользят по плечу и находят убежище на шее. Жжёная карамель, щепотка соли на искушающих губах — она наслаждается одиночеством, деля постель с холодом. Ритмы и движения, игривый штрих и случайный взгляд — зеркало её вечного обаяния. Она — лёд, способный растаять лишь в руках того, кто оценит её истинную натуру, ведь в её глазах заключено вечное понимание страсти и трагедии, и только самый искусный знаток сумеет разглядеть за тонкой гранью прелесть и боль, сплетённые в бесконечный танец. Нигма знает, как играть на струнах души, её смех — мелодия, сладкая, как неоправданное счастье, и печальная, как осенний дождь. Она соблазняет мир тайными истинами, оставляя за собой следы уверенности и загадок. Здесь, в поместье лорда Хаоса, в этом безмолвном пространстве, она преображается, как утренняя роса, что танцует под первыми лучами солнца. Каждый её шаг — вызов, каждая улыбка — искушение. А когда ночь окутывает землю чёрным покрывалом, Нигма становится самой собой, освобождаясь от оков и искажённых представлений, навязанных обществом. Где-то в глубине её сердца таится тайна, которую не достать. Это как дуновение ветра, навсегда ушедшее, оставив лишь шёпот в ушах и волнующие воспоминания о том, чем она могла бы быть. Она исследует свои пределы, снова и снова сталкиваясь с собственными страхами и страстями, словно это последний танец перед крушением. Мудрость и безумие, свобода и цепи — каждый день, проведённый с ведьмой, становится удивительным путешествием сквозь её внутренний мир, полный парадоксов и контрастов, обещающих величие и одновременно наполняющих сердце тревогой.

* * *

Джоанна прекрасно осознавала, что Иварт терпеливо ждёт её, но не могла заставить себя подняться из удобного кресла — словно вросла в него, превратившись в часть старинной мебели. Тяжёлый груз вины за эгоистичное и недостойное поведение по отношению к тем, кто искренне её поддерживал, давил, словно змея, обвивающая позвоночник. Внутри, как в затхлом болоте, нарастала лужа страха и стыда, смешанных с мучительными уколами жалости к себе. Ей совершенно не хотелось, чтобы он увидел её такой слабой. — Джоанна, сколько тебе лет? — внезапно спросил он, и голос прозвучал будто сквозь толщу воды. Она вздрогнула, осознав, что по-прежнему находится в его просторном кабинете в поместье. Время потерялось в круговороте странных событий. Двадцать? Двадцать один? Она растерялась, не сразу найдясь с ответом. — Зачем ты спрашиваешь? Решил напомнить о разнице в возрасте, чтобы я не забывала, кто здесь главный? Иварт тихонько рассмеялся, спокойно и расслабленно, становясь невыносимо привлекательным, и внутри неё что-то дрогнуло — трусливая, застенчивая искра надежды. Она признавала, что всё ещё любит Кьерана, и это чувство, как старый шрам, не исчезнет за несколько дней или лет. Но глупо отрицать, что её тянет и к Иварту, к его тёмным, бездонным глазам, в которых, казалось, можно утонуть. Джо нахмурилась, пряча смущение глубоко, чтобы его острые когти не добрались до него. — Я хотел бы сказать, — продолжал он, облокачиваясь на полированный стол и сцепляя изящные пальцы, — что в твоём возрасте мир способен обрушиться со всей жестокостью. Твоё восприятие слишком острое, ты видишь вещи в более ярком и болезненном свете, а бремя вины, что ты несёшь на хрупких плечах, безмерно тяжело и может сломать тебя. Она подавила тихий стон. — Ты называешь это острым восприятием? То, что