Завет Влюбленных - Софья Хейдекраут

ты безжалостно выдавливаешь из души, пока не станет невыносимо больно и не останется пустоты? Мне кажется, проще игнорировать всё, закрыв глаза и заткнув уши, чем осознавать свои ошибки и глупости, совершённые за эти долгие годы. Века. Он пристально рассматривал её, и его пронзительные, как клинок, глаза, казалось, проникали в самую суть. На мгновение ей почудилось, что он расправляет её сломанные кости, возвращая способность дышать. — Я тоже проходил через это, — тихо заметил он. — Если бы эта острая боль осталась со мной навсегда… Он вздрогнул, покачал головой, отгоняя болезненные воспоминания. — Я бы просто не выжил. Джоанна, поражённая его признанием, чувствовала, как тёмные волны прошлого накатывают снова. Боль бывает разной, но в том, что она ощущала сейчас, смутно угадывался путь к возможному возрождению. Они оба находились здесь, словно в западне, и, возможно, смогут найти слабое утешение в этой пугающей тьме.

* * *

Её бледная кожа, словно истончённый пергамент, казалась почти мертвенно-белой при тусклом свете канделябров. В личных покоях витал густой запах жжёной ткани, мускусный аромат и аромат рассыпанных сушёных трав. Нигма, расположившись за массивным письменным столом, с остервенением вдавливала острое перо в дорогой пергамент, будто пытаясь продырявить его насквозь. Она намеренно не смотрела на Иварта, однако он не мог не заметить, как шёлковый, расшитый золотыми нитями халат небрежно съехал с её хрупкого плеча, открывая белоснежную кожу. Ведьмам не знакомы стыд и скромность; он настойчиво напоминал себе об этом, делая нарочито громкий шаг в её сторону. Нигма лениво повернула голову, и чёрные, как вороново крыло, волосы хлестнули её по лицу, а тонкие аристократичные черты исказились от гримасы раздражения. Она потянулась к хрустальному бокалу с тёмно-красным вином и сделала медленный, тягучий глоток. — Явился, — фыркнула она с явным презрением. Иварт не обратил на колкость внимания, но глаз не сводил — правда, старался смотреть только на лицо, блуждая взглядом по искажённым чертам, избегая опускаться ниже. Поправив спутанные тёмные волосы, он делал вид, что не замечает провокации. Некоторое время он молча наблюдал, не пересекая невидимых границ её личного пространства. — Чтоб ты сдох, — пробормотала она себе под нос, наклоняясь к столу и вдыхая какую-то белую субстанцию с небольшого блюдца. — Чтоб ты сдох, — повторила чуть громче и медленно подняла на него взгляд. Иварт обошёл стол, стараясь встать напротив, но по-прежнему избегал смотреть прямо. Краем глаза он уловил, что под халатом действительно ничего нет. Почувствовав его взгляд, Нигма с раздражением уставилась на него. — Что, решил снова поиграть в кукловода? — съязвила она. Она усмехнулась, сделала ещё глоток вина и, прижав тыльную сторону ладони к губам, словно пряча смущение, наконец проглотила. — Ты посмотри, как ты выглядишь, — тихо произнёс он, не выдержав её взгляда. Нигма нервно и громко рассмеялась, указав на него дрожащим пальцем, но внезапно замолкла, глядя ему в глаза. Иварт кожей ощутил за холодной, надменной маской невыносимую боль — сотни горьких, невысказанных вещей. Она медленно облизала пухлые губы и положила гусиное перо рядом с недописанным письмом. — Что ты пишешь? — требовательно спросил он, когда её тонкие пальцы накрыли листок, спешно пряча написанное. — Это письмо для твоего брата, не так ли? Я же говорил тебе… — Ты говорил мне, — язвительно парировала она, — я всего лишь твоя дорогая игрушка, Иварт. Что ещё тебе от меня нужно, чтобы ты отстал? В её словах звучала неприкрытая горечь — не язвительность и не самодовольное превосходство, а настоящая боль. Она в отчаянии опустила голову на руки, и накрашенные чёрным лаком ногти с силой впились в нежную кожу, словно стремясь заглушить душевные муки физической болью. Он медленно протянул к ней руку. — Отдай мне это письмо, — тихо, но настойчиво потребовал он. Нигма издала короткий нервный смешок. Он почувствовал, как ведьма насмехается над ним. Сначала она с вызовом подняла пронзительный взгляд, затем резко встала и ткнула пальцем в пергамент, рискуя разорвать его острым ногтем. — Ты не можешь просто уйти от этого, — произнёс Иварт, пытаясь поймать её ускользающий взгляд. — Мы должны выяснить всё прямо сейчас. Словно не слыша, она наполнила бокал до краёв — будто собиралась выпить на удачу — и её взгляд остался холодным и настороженным. — А что, если я совсем этого не хочу? — с вызовом спросила она, прекрасно зная, что ответ уже готов. Это было почти детской уловкой. Иварт наклонился, подняв смятый пергамент с пола, а Нигма гордо смотрела на него сверху вниз, даже не потрудившись поправить халат. — В будущем такие вещи ты будешь обсуждать исключительно со мной, — отрезал он. — А если не буду? Что ты тогда сделаешь? — выплюнула она, словно яд. — Это приказ. Она с горечью кивнула, и когда он вновь встретил её взгляд, то невольно отшатнулся: в её глазах было столько неприкрытой боли, которую она причиняла в первую очередь себе. Нигма, выпустив наружу гнев, сломала гусиное перо пополам, бросила его на пол, а затем в ярости сбросила книги и чернильницы, обрызгав всё чернилами. Грохот разбудил перепуганных слуг, и они начали вбегать в покои. — Убирайтесь вон! — пронзительно закричала она. — Я сказала, вон! В её голосе смешались истерия и колоссальная сила. Иварт, окаменев, молча наблюдал, как она вымещает ярость на окружающих, толкая их и дёргая за одежду. Втайне он упивался хаосом. Когда толпа покинула комнату и двери с громким хлопком закрылись, Нигма сжала волосы в кулаках, посмотрела на него с отчаянием и нервно сглотнула. Свет канделябров был тусклым, но даже так он заметил: на её лице нет слёз. Гнева — хоть отбавляй, боли — в избытке, но ни слезинки. — Я так ненавижу тебя, — прошептала она, и этот шёпот громом отозвался в его ушах. Ему захотелось оглохнуть. — Я так ненавижу тебя, бессмертный. — Я знаю, — ответил он с горечью и странным смирением. Она прошла мимо, и он, повинуясь инстинкту, перехватил её ледяные пальцы, резко разворачивая к себе. — У тебя осталось ровно два месяца, — прошипела она почти как обещание. — А потом я найду способ отомстить тебе за всё. — Ты и сейчас уже мстишь, разве нет? — тихо спросил он. На её лице появилась нервная, неестественная улыбка. Она медленно подняла руку, но пальцы застыли в миллиметре от его щеки, словно наткнувшись на невидимую преграду. Она смотрела с таким отвращением, будто любое прикосновение к нему могло оказаться смертельным. — Пока я мщу только себе, — произнесла она едва слышно и выдернула руку. — А теперь, если ты меня не испытываешь, оставь меня одну. Если не хочешь снова услышать лекции о