Тьма времени - Сара Сэмюэлс

— Что ты задумала? — прошипела Эмили, и в её голосе прозвучала тревога.

— Просто подожди. — Я подползла к краю повозки и осторожно спустилась на землю. Затем замерла, прислушиваясь, не подают ли солдаты признаков жизни. Уханье совы и далёкий вой волков наполняли ночь своей скорбной песней.

Я медленно подкралась к костру и присела рядом. Глубоко вдохнув для храбрости, я повернулась к углям спиной. Затем наклонила голову вперёд, чтобы волосы упали на грудь.

Жар был даже приятным, согревая мою окоченевшую кожу. Но уже через минуту всё изменится — когда он начнёт оставлять ожоги. Я собиралась подпалить верёвку, а затем тянуть её, пока она не порвётся, надеясь, что это случится раньше, чем я слишком сильно обожгусь.

Ну, была не была.

Я посмотрела в сторону повозки.

В темноте едва угадывался силуэт Эмили, и, похоже, она наблюдала за мной. Это придало мне сил. Она рассчитывала, что я спасу нас.

Я поднесла связанные руки ближе к тлеющим углям и закрыла глаза.

Тепло костра быстро превратилось в обжигающий жар, когда языки пламени коснулись моей кожи и принялись пожирать рукава рубашки. Я дёргала и тянула руки, чувствуя, как верёвка начинает поддаваться. Наконец она лопнула. Я отпрыгнула от костра и стала бить руками в рукавах по влажной земле, пытаясь сбить пламя. В конце концов мне удалось его потушить, хотя кожа всё же успела обгореть.

Неважно. Я была свободна. Сняв с талии остатки верёвки, я оглядела лагерь. Тихое ржание и фырканье лошадей вплетались в ночную симфонию стрекочущих насекомых.

Я-то смогу ехать верхом в темноте. А Эмили? А Шарлотта?

Проверить можно было только одним способом.

Я вернулась к повозке и прошептала:

— Всё, Эмили. Я свободна.

Я протянула к ней руки.

— Но ты ранена? Я видела, что у тебя загорелась рубашка, — обеспокоенно сказала Эмили.

— Ничего страшного. Повернись.

Эмили перевернулась на живот, и я быстро развязала узлы на её верёвках.

— Всё, ты свободна. Займись Шарлоттой, а я пойду добуду нам лошадей. Ты умеешь ездить верхом? — Я смотала верёвку, которой были связаны талия и запястья Шарлотты, собираясь использовать её как самодельный повод.

Эмили кивнула.

— А твоя сестра?

— Не очень, — ответила она.

— Значит, одной из нас придётся ехать вместе с ней. Справишься?

Эмили снова кивнула.

— Хорошо. Тогда нужно поторопиться. Развяжи её и убеди сотрудничать.

— Постараюсь, — решительно сказала Эмили.

— Отлично. Тогда за дело.

Я осторожно направилась к лошадям, прислушиваясь к каждому шороху.

Добравшись до них, я обнаружила, что солдаты оставили на животных кожаные недоуздки4, но сняли поводья. Для нас это было одновременно хорошей и плохой новостью. Мы могли увести лошадей, но управлять ими во время езды было нечем… если только мне не удастся привязать верёвку.

Я привязала концы верёвки к недоуздку одной из лошадей. Затем просунула руки внутрь недоуздка другой и увела обеих подальше от остальных.

Чалая лошадь5 послушно пошла за мной, а вот аппалуза6, на которую я смастерила самодельные поводья, заупрямилась. Я старалась сохранять спокойствие, терпеливо уговаривая её идти.

С ней было непросто. Придётся мне самой ехать на ней.

Когда я вернулась к повозке, Шарлотта снова устроила истерику.

— Нет! Мы не можем оставить папу! — рыдала она.

— Тише, тише, тише. Папа умер. Мы должны уйти. Он сам хотел бы, чтобы мы ушли, — прошипела Эмили. Она посмотрела в сторону лагеря, и её глаза расширились. — О нет. Кто-то идёт.

Я оглянулась через плечо и увидела, как двое мужчин выскочили из своих палаток.

— Эй! Стоять! — крикнул один из них, босиком бросаясь к нам.

— Чёрт. Надо уходить.

Я вскочила на спину норовистой аппалузы.

Испугавшись, она взбрыкнула и встала на дыбы, пытаясь сбросить меня.

Я вцепилась в её гриву и крепко сжала бока ногами.

Эмили забралась на повозку и перекинула ногу через спину своей лошади.

— Шарлотта! Садись позади меня!

— Нет! — закричала Шарлотта. — Я не оставлю папу!

Мужчины были уже совсем близко, осыпая нас ругательствами, пока бежали по усыпанной камнями земле.

Из своих палаток начали выскакивать и другие солдаты.

— Нужно уходить. Сейчас же! — крикнула я.

Один из мужчин вскинул винтовку и прицелился в нас.

— Шарлотта! Скорее! Залезай! — крикнула Эмили.

— Мне страшно, — всхлипывала Шарлотта.

Прогремел выстрел, и Шарлотту отбросило назад.

Эмили закричала. Её лошадь сорвалась с места.

Моя понеслась следом. Словно участвуя в скачках, она вырвалась вперёд, спасая собственную жизнь. Всё, что мне оставалось, — держаться в седле. Мне было больно из-за того, что случилось с Шарлоттой. Но если бы я вернулась за ней, это означало бы смерть и для Эмили, и для меня.

Далеко позади нас по земле загрохотал топот копыт. Прозвучало ещё несколько выстрелов. К счастью, было темно, и пули даже близко к нам не пролетали. Но грохот выстрелов всё равно испугал наших лошадей, и они понеслись ещё быстрее.

Мы мчались всю ночь. Я не знала, что стало с нашими преследователями, да мне было всё равно. Единственное, что имело значение, — мы были свободны. Мы скакали до тех пор, пока на небе не забрезжил рассвет, возвращая очертания окружающему миру, который до этого состоял лишь из смутных теней.

Я оглянулась назад. Никого не увидев, я перевела лошадь на шаг. Передо мной занимался прекрасный рассвет, пробивавшийся сквозь тонкую пелену облаков.

Лошадь Эмили тоже перешла на шаг.

— Это было близко, — сказала я Эмили. — Ты в порядке?

Наши лошади тяжело дышали, осторожно ступая по лесу под утреннее пение птиц.

— Да, — сдавленным голосом ответила Эмили. — Бедная моя сестра. Она погибла. Они убили её.

По её щеке скатилась слеза. Затем ещё одна, и вскоре она уже молча плакала.

— Мне очень жаль, Эмили. Жаль всё, что тебе пришлось пережить. Я знаю, какая боль сейчас у тебя внутри, — сказала я.

— Знаю. Это ужасно. Но я всё время напоминаю себе, что её мать ужасно её избаловала.

— Мать? Разве у вас не одна мать?

Эмили покачала головой.

— Моя мама умерла, рожая меня. Когда мне было три года, отец женился на Маргарет.

— Понятно… Значит, Шарлотта — твоя сводная сестра, — сказала я, направляя лошадь к небольшой роще, откуда доносилось журчание воды.

— Да, но папа и Маргарет души в ней не чаяли. Она родилась очень болезненной, и они едва её не потеряли. Поэтому они всегда старались её оберегать.

— Мне очень жаль, Эмили. Похоже, жизнь у тебя была не из лёгких.

Плечи Эмили медленно поднялись и опустились.

— Я рано поняла, что лучше не жаловаться. Шарлотта жаловалась за нас обеих.