Псионик в цепях - Юлия Ветрова

Комната пропитана запахом пота и сухих трав, которые хозяйка таверны развешивает под потолком. За окном — глухой шум ночного города, далёкие крики и звон копыт, но здесь, в полумраке, есть только тепло их тел и неровное дыхание.

Руки Дайлена тянутся к ней — не нежно, а с какой-то отчаянной силой, как будто он пытается ухватиться за реальность, которая постоянно ускользает. Его пальцы впиваются в её плечи, и Дакейра чувствует, как под кожей бьётся его пульс — слишком быстро, слишком хаотично.

Она целует его тело, проводит губами по шраму на груди — тому самому, оставленному ритуалом крови, — и на секунду замирает, услышав его сдавленный вздох. Когда она связывает его запястья ремнём, он не сопротивляется, но в его глазах мелькает что-то неуловимое — то ли страх, то ли облегчение.

Раз. И ещё раз. Каждый раз — как попытка доказать что-то. Себе? Ей? Неизвестной силе, которая годами ломала его, превращая в инструмент?

Дакейра понимает: Дайлена очень трудно удовлетворить. Не физически — это как раз просто. А вот заполнить ту пустоту, что прячется за его взглядом, ту бездну, которую он сам боится назвать, — это ей не под силу. Она начинает бояться, что не справится в одиночку. Что её руки, её губы, её тело — всего лишь временная заплатка на ране, которая никогда не заживёт до конца.

В любом случае, это лучше, чем правда, которую каждый из них скрывает от самого себя. Для неё эта правда — в слове, которое она не решается произнести: «люблю». Для него — в признании, что он больше не знает, кто он на самом деле: эльф крови, бывший Раб, любовник или человек, который просто хочет быть живым.

17

Иногда, глядя на него — на эту ослепительную, почти вызывающую уверенность, — Дакейра задаётся вопросом: хотел ли настоящий Дайлен быть таким? Ярким, бесстыдным, бесстрашным. Или это тоже маска, сшитая из осколков его прошлого, как и все остальные?

Она вспоминает, как он дрожал в руках пси-контролёров, как его глаза гасли под их внушением. Тогда он был Рабом. Сейчас... сейчас он смеётся, флиртует, провоцирует. Но где граница между ним и той ролью, которую он играет? Иногда ей кажется, что он сам уже не различает, где кончается Дайлен и начинается Раб. А может, они давно слились воедино?

Даже перед пси-контролерами.

На этой планете инквизиторы-пси-контролёры встречаются чаще, чем хотелось бы, и для псиоников вроде Лирен и Дайлена каждая такая стычка — угроза, но на этот случай у них с Лирен есть Дакейра и Крата, за которыми можно спрятаться. Лирен хмурится, бормочет что-то о «притеснении традиционной эльфийской стрельбы из лука», но Дайлен лишь подмигивает ей и отвечает какой-нибудь нелепой шуткой. Он любит эти игры, любит, когда его слова вызывают улыбку или раздражение. Любит, когда на него смотрят — и не может понять, что сильнее: потребность во внимании или страх, что кто-то разглядит за этим фасадом настоящего его.

Всё меняется во время очередной миссии. На самом деле Дайлен давно знает, кто такая Дакейра. Но когда её личность вскрывается перед остальным отрядом, он мгновенно включается в игру — делает вид, что шокирован, что разъярён.

Его пальцы вспыхивают пламенем, голос звучит холодно и отчуждённо: «Ты — шпионка УНН? Как ты могла...» Но в глазах — не ненависть. Что-то другое. Страх? Боль? Или просто усталость от бесконечных масок? Дакейра ловит его взгляд и не может разгадать: это поддержка? Месть? Или ещё одна игра, правила которой известны только ему?

Драка перерастает в нечто иное. Пламя гаснет, но жар остаётся — теперь уже другой, более опасный. В этом хаосе есть что-то ритуальное: они бьют, царапают, кусают — будто пытаются через боль и разрушение добраться до истины, до того, что скрыто за словами и ролями. Мебель трещит под их весом, стекло разбивается с пронзительным звоном, а где-то на краю сознания Дакейра отмечает: «Это будет дорого».

Когда всё заканчивается, Дайлен лежит в синяках, а она — в крови. Острые зубы, острые ногти, острый маленький эльф. Но это не просто страсть. Это крик, который они не могут произнести словами. Это способ сказать: «Я здесь. Я живой. Я — это я».

Позже, в гостинице, они молча рассматривают разгромленную комнату. Чек за мебель придёт завтра. А сегодня — только тишина и запах жжёного дерева. И недоговорённость, висящая между ними, как лезвие.

Конечно, это всего лишь спектакль для тех, кто может заметить. Ведь у Раба нет причин удивляться Госпоже. Но Дакейра не разговаривала с Рабом больше года. Она не даёт ему указаний, не шепчет команд. Просто наблюдает, как он играет, как хвастается своими выходками — в постели и за её пределами. И каждый раз задаётся вопросом: он делает это, чтобы защитить её? Чтобы доказать что-то себе? Или чтобы ещё раз убедиться, что он всё ещё способен чувствовать, а не просто подчиняться?

Она записывает информацию, отправляет её, идёт выпить ещё. И каждый раз, поднимая бокал, ловит его взгляд — мимолётный, многозначительный — и понимает: они оба ведут игру. Но никто из них не знает до конца её правил.

Здесь, в этом мире, ей не нужен Раб. Воздух пахнет чернилами и пылью старых отчётов — запахом Унн, системы, которая дала ей имя, цель и уверенность. Системы, где каждый — функция, а личные имена — роскошь, доступная лишь тем, кто вышел за рамки. Дакейра выросла в этом порядке. Он был её опорой в хаосе, её щитом от Варпа и его демонов, от Проклятого, предавшего Древнюю Богиню. И сейчас, глядя на Дайлена, она чувствует, как этот щит трескается.

Дакейра боится говорить даже себе о том, как теперь назвать их отношения с человеком, личность которого она уничтожила. Или не уничтожила? Может, она просто расколола его, как зеркало, и теперь собирает осколки, не зная, какое из отражений — настоящее. А может, проблема не в нём, а в ней? В том, что она уже не может чётко провести грань между «функцией» и «человеком»?

Но Дайлен — не инструмент. Нет, он больше похож на острый клинок, который сам выбирает, куда ударить. И в этом кроется противоречие, от которого ей не скрыться. С одной стороны, он должен быть механизмом Унн —