Кости - К. Л. Спир

ночам я бодрствовала и работала: переклеивала этикетки на настойках, наводила идеальную чистоту, зашивала все дырки на одежде, приводила в порядок медицинские записи. В особенно тяжёлые ночи я выходила наружу и бродила одна вдоль стены Убежища, пока тело не выматывалось настолько, что больше не могло идти. Гриз и Сэм всегда спрашивали, не хочу ли я компании в этих прогулках, но я неизменно отказывалась.

Я делала вид, что не замечаю рюкзак Трея, стоящий в углу комнаты.

Днём я дремала между приёмами пациентов — это обычно спасало от полноценных кошмаров. Люди привыкли будить меня, когда им требовалась помощь. В животе завязывался узел вины: люди пытались со мной говорить, прилагали усилия, а я могла быть лишь пустой оболочкой человека. Я всё ждала, что кто-нибудь сорвётся на меня или скажет «соберись», но никто так не делал. Они были добры — и от этого становилось почти ещё хуже.

Однажды, когда Джет ковылял по лечебнице, Леда сказала мне:

— Немо одобрил план открыть школу для детей. Мы присматриваем несколько зданий, но все требуют ремонта, прежде чем мы сможем что-то сделать. Надеюсь, весной и летом мы займёмся этим, а осенью дети уже смогут начать учиться.

— Это здорово, — пробормотала я.

Спустя мгновение я поняла, что она замолчала, и оторвала взгляд от Джета. Леда внимательно смотрела на меня.

— Боунс, ты же знаешь, что можешь поговорить со мной в любое время, правда? — Искренняя доброта в её карих глазах мучительно напоминала мне о Трее. — Я рядом с тобой.

Я кивнула.

— Горе никогда не уходит, — добавила она после паузы, голос слегка дрожал. — Я потеряла партнёра ещё до того, как узнала, что беременна. Джет немного помог, но единственное, что по-настоящему притупило боль, — это время. — Она накрыла мою руку на смотровом столе своей тёмной ладонью. — Просто помни: чувствовать — это нормально.

После её ухода я долго стояла у смотрового стола. Наверное, я сломана, потому что большую часть времени я ничего не чувствовала. За исключением тех моментов, когда горе и боль внезапно вырывались наружу слезами, меня поглощала пустота. Я вспомнила, как сидела в камере Мадам и смотрела, как кровь хлещет из её шеи, — и ничего не чувствовала. Возможно, время не сможет меня починить. Возможно, я больше похожа на Мадам, чем на Леду. Сколько боли может вынести человек, прежде чем сойдёт с ума? Я не знала, сколько ещё смогу выдержать.

Когда снег растаял, команда Мака начала отправляться в вылазки за припасами для новых проектов. Не знаю, просил ли Мак кого-то приглядывать за мной, но в отсутствие его команды лечебница по-прежнему была полна людей. Эппл и Скай приходили каждый день. Девочки подружились, и я была благодарна за это — по крайней мере, у них есть друг друга. Леда с Джетом заглядывали почти ежедневно. Даже Немо однажды зашёл.

А потом однажды дверь открылась — и вошла Мист.

Я замерла при виде неё, и ледяная волна вины прорвалась сквозь оцепенение. Её лицо немного порозовело, она уже не выглядела такой измождённой. Светлые волосы были распущены, скрывая ужасные дыры на месте ушей. Руки покрывали шрамы — те самые, к появлению которых я приложила руку.

Мист улыбнулась — нервно, — подошла ко мне и протянула кусок мыла:

— Я подумала, у тебя, наверное, заканчивается.

Я взяла его дрожащими пальцами.

— И я просто хотела, чтобы ты знала: я не виню тебя, — торопливо прошептала она. — Это не твоя вина, Боунс.

Я опустила взгляд на мыло в руках. Я не заслуживала её прощения. Хоук, по крайней мере, был со мной согласен. Я несколько раз видела его в Убежище: он ничего не говорил, но кипящая ярость в его взгляде, когда он смотрел на меня, говорила сама за себя. Хоук не простил меня за то, что я помогала Мадам пытать людей, — и это странным образом утешало. Я никогда не прощу себя за участие в тех пытках, и мне было легче знать, что хотя бы кто-то чувствует то же самое.

— Мне жаль из-за Трея, — добавила Мист дрожащим шёпотом. — Он был хорошим человеком.

У меня перехватило дыхание, а она сжала моё плечо, в глазах блеснули слёзы, прежде чем она повернулась и вышла. Я мельком увидела Эппл и Скай — они смотрели с серьёзными лицами. Я с трудом подавила порыв рявкнуть на них, чтобы ушли. Им не стоило быть здесь со мной. Им стоило идти помогать кому-то получше, кому-то вроде Леды, — там они могли научиться быть хорошими у людей, которые таковы от природы. Чему они могли научиться у меня? Тому, как горе может иссушить человека, пока он не рассыплется в прах?

Клэрити я совсем не видела.

Я пыталась убедить себя, что пойти к ней было бы неуважительно. Если она не хочет меня видеть, я хотя бы могу это уважать. Наверное, она меня ненавидела — и я не могла её винить. Видеть меня, скорее всего, причиняло бы ей ещё больше боли, а боги, разве я и так уже не натворила достаточно?

30

Я думала, горе со временем утихнет — как говорила Леда, — но однажды я проснулась с разбитым сердцем и жгучей яростью внутри. Я надеялась, что это пройдёт, но не прошло. Гнев трещал под кожей, как молния, сжигая меня изнутри, но что ещё хуже — я злилась на Трея.

Внезапно все эти прекрасные истории, которые люди рассказывали мне о нём, начали разъедать мою и без того хрупкую рассудок. Я старалась как можно реже с кем-либо разговаривать, потому что не хотела слышать, как Трей всю ночь помогал кому-то чинить протекающую крышу или брал дополнительную работу, чтобы помочь больным. У каждого была своя история о Трее, и каждая лишь распаляла мою злость. Вина пожирала меня заживо. Что это за человек такой — злиться на того, кто погиб из-за меня? Если бы кто-то узнал о моих чувствах, он, наверное, пришёл бы в ужас.

Как-то незаметно прошло пару месяцев. Днём снег начинал таять, но по ночам снова замерзал. Всё покрывала грязь — такая, что засасывала сапоги и слишком сильно напоминала мне о том, как я прыгнула в яму, чтобы сразиться с Бримстоуном. Хотелось снова с кем-нибудь подраться. Может, это высвободило бы часть гнева, который трещал в глубине моего сознания, словно радиопомехи.

Однажды ночью я возвращалась в лечебницу одна, вся в крови — помогала женщине родить двойню. Младенцы казались крепкими и здоровыми: оба издали пронзительный крик, когда я