Путеводная душа - Опал Рейн

— Мерих, — начала она, ее голос был хриплым и вялым. — Расскажешь мне сказку?

— Как для детей? — спросил он; у него перехватило горло от его недавних стонов удовольствия и эмоций, бурлящих внутри сейчас. — Конечно. Не вижу причин для отказа, но мне придется спустить тебя на землю и поискать, есть ли у меня хоть одна.

Она нахмурилась, словно это было не то, чего она хотела.

— Ты бы сидел здесь и читал мне книгу?

Он склонил голову набок, не понимая, почему она выглядит озадаченной.

— Если ты этого хочешь, то да.

Она так мило улыбнулась, но покачала головой.

— Это было бы здорово, но я не это имела в виду. Я хотела, чтобы ты рассказал мне историю о себе. Что-нибудь хорошее.

Он опустил голову, чтобы ткнуться мордой в ее щеку.

— У меня нет ничего подобного, чем я мог бы поделиться.

— Ни одной?

— Бывали забавные моменты, — признался он. — Однажды я сказал человеку, что дружу с Сумеречным Странником, и что если он встретит меня за воротами, я их познакомлю.

— Ты же не заманил так человека, — ее губы сжались в разочарованную линию, прежде чем она обратила этот взгляд на него. — Скажи мне, что это не так.

Юмор заклокотал в его груди, он не хотел этого отрицать.

— Вот, дай-ка я найду историю. Кажется, я даже придумал, как это сделать, не спуская тебя с рук.

Он обвил рукой ее спину и крепко сжал ее бедро. Его иглы были ужасно близко к ней, но раз уж они лежали, он решил, что все будет в порядке. Затем, прижав ее к груди, он поднялся на ноги и подошел к полкам.

У него здесь было несколько сборников рассказов. Тот, что он нашел, был настолько покрыт пылью и хрупок от неиспользования, что с ним приходилось обращаться осторожно. Историю написал какой-то человек по имени Уильям, и в целом автор его мало волновал.

Сев обратно, он держал книгу рукой, которая была у нее за спиной, чтобы второй рукой обнимать ее за бедро.

Это была одна из книг, подаренных ему Джабезом, когда тот учил его читать. Призрак недавно умершего короля велит сыну отомстить за его убийство, убив нового короля — дядю героя. Это была кровавая история о смерти, убийстве и обмане, но больше ему нечего было ей предложить.

Пока он читал, он гадал, выучил ли Джабез английский от своих родителей, как Рэйвин. Он также пытался научить его математике, но цифры часто заставляли его чесать затылок — и до сих пор заставляют.

Казалось, Рэйвин не возражала против жуткого тона истории, но она сделала кое-что, что украло кусочек его сердца.

Пока он читал, Рэйвин держала его за тыльную сторону ладони, а затем украдкой погладила его иглы вверх. Как и с поцелуями в череп, еще никто и никогда по своей воле не прикасался к его иглам, не говоря уже о том, чтобы гладить их.

Он сделал паузу, чтобы понаблюдать за ней, не зная, как к этому относиться. Она гладила их от основания к острым концам, по направлению роста. Поскольку она не причиняла себе вреда, он оставил ее в покое и продолжил читать.

По ее тихому посапыванию было нетрудно догадаться, что она уснула, и в конце концов он отложил книгу.

Он возобновил свои прежние прикосновения, хотя и гораздо более мягкие, и просто любовался красивой самкой в своих руках. В конце концов он легонько взял ее за челюсть, чтобы повернуть ее лицо, пока оно не оказалось направлено прямо на его собственное.

Сейчас у него на коленях лежала хорошо удовлетворенная самка, покрытая его семенем, которая мирно спала, словно ее не держал в объятиях монстр.

Жгучее чувство, одновременно приятное и болезненное, попыталось выжечь его изнутри. Зачем ты делаешь это со мной?

Он провел большим пальцем по ее губам, вспоминая, как сладко они прижимались к его черепу, и надеялся почувствовать их снова.

Жгучее чувство было нежеланным, так как оно существовало лишь для того, чтобы показать ему, насколько он глуп. Вероятность того, что Рэйвин когда-нибудь станет его, была мала — меньше, чем любые похотливые действия, которые они разделяли. Сомнительно, что их сердца когда-нибудь сойдутся, и это, вероятно, закончится тем, что он почувствует себя еще более одиноким, чем когда-либо прежде.

И все же, он не мог отрицать, что не особо хотел, чтобы это прекращалось, будучи слишком слаб перед чарами этой неземной феи, чтобы не подчиниться.

Не только чувственные прикосновения, но и это. Держать ее в объятиях было странно прекрасно, а то, как она доверчиво свернулась калачиком прижавшись к нему, творило с ним странные вещи. Это успокаивало его разум, заглушая все ужасно мрачные и болезненные мысли.

Он даже не хотел будить ее, чтобы пошевелиться, не тогда, когда это нарушило бы это умиротворение. Возможно, это был самый счастливый момент в его жизни, и даже осознание того, что это может быть его единственным счастливым воспоминанием, не умаляло его ценности.

Рэйвин потерлась лицом о простыни в надежде стереть следы сна или возможную слюну — только для того, чтобы обнаружить, что ее щеку щекочет мех. Она похлопала руками перед собой и коснулась чего-то теплого, движущегося от дыхания.

Она поняла, что это живот Мериха.

— Извини, я не хотела уснуть, — проворчала она, потираясь об него кончиком носа. — Как долго я спала?

— Часа два, может, больше, — ответил он; его хриплый голос звучал лениво, словно он был совершенно расслаблен.

Два часа? Она не могла поверить, что проспала так долго!

Его голос, тепло и запах погрузили ее в транс. Она даже не поняла, что отключилась, пока не проснулась.

— Почему ты не положил меня на кровать? — ей было неловко, что он застрял на одном месте.

— Ты выглядела умиротворенной, — сказал он, проведя тыльной стороной ладони по ее щеке. — Я не хотел тебя двигать, чтобы не разбудить.

Рэйвин прикусила внутреннюю сторону щеки. Она чувствовала себя питомцем, уснувшим на коленях у хозяина, приковывая его к месту навечно, пока питомец не решит пошевелиться. Неужели он просидел бы там целую вечность, лишь бы не будить ее? Почему от одной этой мысли ее сердце пускалось в пляс?

Секс был полезным инструментом, чтобы показать кому-то, что он тебе нравится как снаружи, так и внутри. Она задавалась вопросом, может ли использование его для разрушения стен Мериха сделать его милее, может ли смягчить его.

Он доказывал, что она была права.

Она ничего