Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

В конце коридора мелькнула фигура.

Кирилл сам остановил запись.

— Вот здесь.

Он отмотал назад, увеличил. Картинка расплылась, пиксели полезли крупными пятнами, но силуэт был различим: женщина у дальнего выхода, темное пальто, светлые волосы, поворот головы. Лицо видно плохо. Но профиль, посадка головы, жест руки у воротника...

Ася почувствовала, как по телу идет холодная волна.

— Лариса, — сказала она.

— Нельзя утверждать, — быстро сказал Грановский. — Качество недостаточное для идентификации.

— Это она.

— Возможно.

— Павел Ильич, — Ася повернулась к нему резко. — Я прожила с этой женщиной в одном доме годы. Это она.

Дамир смотрел на экран.

— Тогда Лариса была там, где встречались Рустам и Елена.

— Да, — сказал Грановский. — Но нам нужно подтвердить.

— Она говорила, что почти не знала нашу семью до смерти мамы, — повторила Ася уже тише. — Она говорила, что пришла потом. Что помогала отцу. Что была рядом, потому что ему было тяжело. Она была там до. Она могла следить. Могла знать про встречу. Могла сказать отцу. Или Орлову. Или...

Она замолчала.

Потому что следующая мысль была слишком страшной.

Если Лариса была в этой истории задолго до смерти Елены, то ее появление в доме после похорон уже не было случайным сближением с вдовцом. Это могло быть продолжением операции. Войти в дом. Убрать вещи. Переписать память. Следить за дочерью. Контролировать остатки. Убедиться, что шкатулка не всплывет? Но шкатулка всплыла только через годы, и то случайно. Или Лариса не знала про ключ? Может быть, не знала. И поэтому они все так испугались сейчас.

— Она могла быть рядом все время, — сказала Ася.

Дамир подошел ближе.

— Да.

— Не как мачеха. Как часть схемы.

— Да.

— Значит, когда она убирала мамину фотографию, она не просто ревновала к мертвой жене. Она... — Ася сглотнула. — Она стирала свидетеля.

Никто не ответил.

Потому что это было слишком похоже на правду.

Кирилл открыл еще один файл — короткую запись с камеры, возможно, автомобильной. Ночь. Дорога. Фары. Голос Рустама за кадром, нервный, быстрый:

— Если я не доеду, файл у Елены. Если она не сможет, сейф семнадцать. Дамиру не говорить по телефону. Повторяю: не по телефону. Я еду на вторую встречу. Там должен быть человек Лебедева. Не Виктор. Женщина. Не знаю имени. Светлая, сорок плюс, была на объекте.

Запись оборвалась.

Экран погас.

В комнате стало так тихо, что было слышно гудение ноутбука.

Ася смотрела на черный экран.

Женщина.

Светлая.

Сорок плюс.

Была на объекте.

Лариса.

Официально почти не знала семью.

На самом деле была на объекте, в документах, в кадре, в траектории смерти.

— Он ехал к ней? — спросила Ася.

— Не обязательно, — сказал Грановский. — “Человек Лебедева” может означать посредника. Женщина могла быть связующим звеном.

— Или приманкой, — сказал Дамир.

Голос у него был опасно тихий.

Ася повернулась к нему.

— Не уходи туда.

Он встретил ее взгляд.

Понял. Кулаки? Нет. Не сейчас. Не дать им использовать ярость. Не хоронить Рустама второй раз.

Он медленно разжал пальцы.

— Я здесь.

Эти два слова прозвучали для нее, но, возможно, и для него самого.

Грановский отключил вывод видео на большой экран и повернул ноутбук к себе.

— Мы не открываем больше ничего без протокола и второго специалиста. Сейчас задача: сохранить данные, сделать криминалистические копии, проверить попытку удаленного доступа, установить адрес. Видео с Ларисой — на экспертизу изображения. Таблицы — финансовому эксперту. Подписи — графологам. Аудио — на чистку. До этого никому ничего не показываем.

— Отцу? — спросила Ася.

Грановский посмотрел на нее поверх очков.

— Особенно ему.

Дамир взял телефон, который лежал на столе, и включил экран.

— У меня новое сообщение.

Ася не сразу поняла, почему его голос изменился. Не стал громче, не дрогнул. Наоборот, стал ровнее. Слишком ровным.

— От кого?

— Неизвестный номер.

Он повернул экран к ней.

Сообщение было коротким.

“Хочешь, чтобы жена жила — отдай оригиналы”.

Ася прочитала.

Сначала не почувствовала ничего. Странная пустота. Словно угроза адресована не ей, а кому-то другому, какой-то женщине из чужого романа, которую называют “жена” в сообщении человеку, которого нельзя купить, но можно попытаться ударить тем, что ему стало важно.

Потом смысл дошел.

Хочешь, чтобы жена жила.

Жена.

Она.

Угроза была не про документы. Не только. Это было первое прямое признание врага: они видят ее. Они понимают, что она теперь не просто дочь Лебедева и не просто носитель ключа. Она стала точкой давления на Дамира. Тем, чем когда-то был Рустам. Тем, чем для матери была маленькая Ася в доме Лебедевых. Живым человеком, через которого можно заставить другого свернуть.

Дамир не двигался.

И именно это испугало сильнее, чем если бы он ударил стол.

Грановский взял телефон у него из руки очень аккуратно, как берут оружие у человека, который еще не решил, в кого стрелять.

— Не отвечаем, — сказал он. — Сохраняем. Отправляем на технический анализ. Немедленно меняем маршрут, место хранения оригиналов и режим безопасности Анастасии.

— Нет, — сказала Ася.

Все посмотрели на нее.

Она сама удивилась своему голосу. Он был тихим, но не слабым.

— Нет чему? — спросил Дамир.

— Режиму, где меня опять спрячут и начнут решать вокруг меня.

— Ася...

— Я не говорю, что буду гулять одна по ночам с табличкой “я жена”. Я говорю: не превращайте меня в сейф с ногами. Они этого и хотят. Чтобы ты начал выбирать между мной и оригиналами, между правдой и безопасностью, между Рустамом и живой женой. Они уже один раз так сделали с мамой. Она осталась в доме, потому что там была я. И это использовали. Я не хочу, чтобы меня использовали так же.

Дамир смотрел на нее. В глазах стояло такое, от чего ей хотелось подойти и взять его за руку. Но сейчас нельзя было только утешать. Нужно было говорить.

— Они написали тебе, — продолжила она. — Не мне. Они хотят, чтобы ты почувствовал: если со мной что-то случится, это твоя вина. Это та же ловушка, что с Рустамом. Понимаешь?

Он молчал.

— Дамир.

— Понимаю, — сказал он наконец.

Голос был глухим.

— Тогда не входи в нее.

— Я не отдам оригиналы.

— Я знаю.

— Но я и тебя не отдам.

Ася закрыла глаза на секунду.

Вот это было опасно. Потому что звучало так, как она хотела услышать, и как то, чего надо бояться. “Не отдам” легко превращается в “спрячу”, “запру”, “решу за тебя”. Но в его голосе сейчас было не только желание контролировать. Там был страх. Настоящий, почти беззащитный. Он только что увидел, как старый