Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

Она подошла к нему сама.

Не близко для поцелуя. Близко для разговора, который не должен остаться на расстоянии.

— Не отдавай, — сказала она. — Но и не владей. Я рядом не потому, что ты меня держишь. А потому что выбираю стоять здесь.

Он смотрел на нее долго.

Потом медленно кивнул.

— Вы слышали? — спросил он, не отводя взгляда от Аси.

Грановский вздохнул.

— Слышал.

— Режим безопасности — с ее согласованием.

— Это усложнит.

— Павел.

— Я сказал: усложнит. Не сказал, что невозможно.

Кирилл у ноутбука выглядел так, будто хотел оказаться обратно в мире обычных вирусов и сломанных флешек.

Телефон на столе снова завибрировал.

Все замерли.

Но это было не сообщение от неизвестного. Это был входящий звонок на телефон Аси.

Отец.

Виктор Сергеевич.

Экран светился, имя пульсировало в тишине, и угроза “Хочешь, чтобы жена жила” лежала рядом, как доказательство того, что кто-то уже перешел от семейного давления к прямому шантажу.

Ася смотрела на звонок.

Дамир ничего не сказал.

Не “не отвечай”. Не “дай мне”. Не “потом”. Он стоял рядом и молчал. Ждал ее решения.

И это молчание стало, возможно, первым правильным ответом на новую угрозу.

Ася сбросила вызов.

Потом сама написала сообщение отцу:

“Все дальнейшие разговоры — через адвоката”.

Отправила.

Через несколько секунд пришел ответ.

“Ты не понимаешь, что делаешь”.

Ася посмотрела на Дамира, потом на Грановского, на флешку, на экран с папками, на замершего Кирилла, на копии таблиц переводов, на черный прямоугольник телефона с угрозой.

— Понимаю, — сказала она тихо.

И впервые за все время это было почти правдой.

Глава 24. Отморозок выходит из дома

Утро началось не с документов.

Это было почти странно. За последние дни Ася привыкла, что каждое утро в доме Воронцова имеет бумажный привкус: распечатки Грановского, копии договоров, пометки в списке, скриншоты сообщений, протоколы, фотографии, банковские ключи, письма мертвой матери, таблицы переводов, юридические соглашения, предупреждения адвоката и короткие, сухие отчеты, где человеческая боль становилась пунктом с датой. Даже завтрак теперь казался частью расследования: чай пили не просто для тепла, а чтобы не упасть между двумя ударами; сырники Тамары Петровны давно превратились из еды в форму внутренней мобилизации.

Но сегодня на столе в столовой лежал не документ.

Там лежал галстук.

Темно-синий, почти черный, с едва заметным металлическим отливом. Он лежал рядом с чашкой кофе Дамира, как вызов старому миру, который много лет видел его либо в черном, либо в слухах. Ася остановилась у двери, посмотрела на галстук, потом на самого Дамира. Он сидел у окна, в белой рубашке и темном костюме, волосы еще влажные после душа, лицо собранное, непривычно спокойное. Не домашнее. Не лесное. Не кабинетное. Он выглядел так, как, вероятно, выглядел когда-то до смерти Рустама, до банкротства, до прозвища “Отморозок”, только старше, жестче и опаснее. Не человеком, который возвращается в свет, чтобы доказать, что он еще жив. Человеком, который идет в город напомнить, что некоторые мертвецы слишком рано начали делить его имущество.

— Это что? — спросила Ася, входя в столовую.

Дамир поднял глаза.

— Галстук.

— Я вижу. Почему он лежит на столе с таким видом, будто сейчас начнет диктовать условия?

— Потому что я решаю, надеть его или дать старым партнерам удовольствие думать, что я окончательно потерял навык приличного делового вида.

Тамара Петровна, стоявшая у буфета, сухо сказала:

— Если Дамир Сергеевич наденет галстук, половина города решит, что началась война. Если не наденет — решат, что он пришел лично ее объявить. Разница косметическая.

Ася села напротив и взяла чашку. Чай был крепкий, с лимоном, без мяты. Значит, день предполагался не успокаивающий.

— Мы едем в город, — сказала она.

Не спросила.

Дамир посмотрел на нее так, будто оценил именно форму.

— Да.

— В офисную часть.

— Да.

— К старым партнерам.

— К некоторым.

— После угрозы “хочешь, чтобы жена жила — отдай оригиналы”.

— Именно после.

Она поставила чашку.

— Объясни.

Слово вышло спокойно, но внутри уже поднималось напряжение. За ночь угроза не исчезла. Она лежала между ними, как новый предмет мебели, о который постоянно спотыкаешься взглядом. Грановский сохранил сообщение, передал техникам, усилил охрану оригиналов, сменил место хранения, связался со Ставицкой и еще двумя экспертами. Ася не чувствовала себя спокойнее. Но и привычной жертвой чувствовать себя отказалась. Вчера она сбросила звонок отца и написала ему, что все дальнейшие разговоры — через адвоката. Ответ “ты не понимаешь, что делаешь” до сих пор висел в телефоне без ответа.

Она понимала, что делает? Не полностью.

Но уже понимала, чего больше не будет делать: не будет возвращаться в семейную клетку только потому, что кто-то постучал по прутьям.

— Они хотят, чтобы я среагировал как раньше, — сказал Дамир. — Закрыл дом, спрятал тебя, перевез документы, начал ждать следующего удара. Это разумно на первый взгляд.

— А на второй?

— На второй — они получают инициативу. Мы сидим, они выбирают момент. Мы защищаемся, они двигаются. После флешки, после видео, после угрозы кто-то из них обязательно начнет чистить следы. Но чистят следы люди, которые нервничают. Я хочу увидеть, кто нервничает сильнее.

Ася медленно провела пальцем по краю чашки.

— Поэтому ты выходишь из дома.

— Да.

— Чтобы они увидели, что угроза не сработала.

— Чтобы увидели, что сработала не так.

— Это тонкость, которая обычно заканчивается неприятностями?

— Часто.

— Спасибо за честность.

— Ты просила.

Она помолчала.

— Я еду с тобой.

Тамара Петровна перестала двигаться у буфета. Дамир не сразу ответил. Он не сказал “нет”, и это уже было прогрессом. Но Ася видела, как первая реакция прошла у него по лицу: отказать, запретить, спрятать, защитить. Потом он удержал ее, эту реакцию. Почти физически. И только после этого заговорил.

— Это будет опаснее, чем светский вечер.

— Я понимаю.

— Там не будет благотворительных улыбок и женщин с бокалами. Там люди, которые потеряли из-за меня деньги, репутацию или возможность спать спокойно. Или думают, что потеряли. Там те, кто пять лет строил на моей изоляции свою безопасность. Они будут пытаться вывести меня на старую роль.

— Отморозка?

— Да.

— Тогда тебе пригодится человек, который умеет замечать, когда тебя пытаются подтолкнуть к старой роли.

— Это не аргумент за твою поездку. Это аргумент за то, чтобы я взял Павла.

— Павел замечает документы. Я замечаю людей. Особенно женщин, которые делают вид, что в комнате их нет, пока именно они решают, кому налить кофе и в какой момент. Особенно помощниц, жен, пиарщиц, бывших любовниц, светских “случайных” свидетельниц, которые