Ночная мелодия - Татьяна Рябинина

прозвучит слишком пафосно, но это правда. Несмотря ни на что, ты для меня все равно останешься очень важным человеком. Не думаю, что нам стоит видеться, общаться, поздравлять друг друга с праздниками. Но если тебе понадобится помощь и не к кому будет обратиться, ты знаешь, где меня искать.

— Спасибо, Борь, — Катя нервно кусала губу. — Я скажу, наверно, не так пафосно, но тоже правду. Я все эти три года думала, что просрала самое нужное и самое лучшее в своей жизни. И сейчас мне это кажется еще сильнее.

Он не ответил — да и что тут было ответить? «Ты права»? Или «ты неправа»? И то и другое прозвучало бы глупо. Вместо этого погладил ее по плечу и сказал:

— Я хочу, чтобы у тебя все сложилось хорошо. Просто теперь ты знаешь, как легко потерять то, что имеешь. И я знаю. Ну… счастливо!

Повернувшись, Борис пошел к машине. Наверно, самым сложным было не оглянуться, хотя он знал, что Катя смотрит вслед.

____________________

*Стихи сербского поэта Мирослава Антича

Глава 7

Иветта

три с половиной года назад

Несведущим со стороны обычно кажется, что хор прямо такое плевое дело. Стой, пой. Если нет настроения или не получается — можешь просто рот открывать, никто не заметит. А дирижер машет себе руками — громче, тише, быстрее, медленнее, начали, закончили.

Маська даже не пыталась переубедить. Кто в хоре не пел, все равно не поймет. Но все же определенная доля истины в этом была.

Чем хор больше, тем легче им руководить. Такой вот парадокс. Не зря даже в камерном стоят по четыре-пять человек на партию. «Большой» звук своей массой прикрывает неизбежную лажу. Не ту наглую, когда поют мимо нот, а которая возникает за счет разности тембров и технических погрешностей, потому что хоровики, чего греха таить, в плане техники заметно уступают вокалистам-солистам.

Когда Володька предложил Маське возглавить «дикую дивизию», она маленько струхнула. Хоть и работала на тот момент детским хормейстером уже почти шесть лет, но только с младшей группой — первый-второй класс, даже не хорового отделения. Дети ее обожали, пели с удовольствием, правда самый простой репертуар — про пони, бегающего по кругу, островок в море и прочий стандарт. И вдруг получить себе на голову два с лишним десятка взрослых любителей, у которых в анамнезе в лучшем случае музыкалка, — есть от чего вздрогнуть.

Впрочем, отсев пошел сразу. В хоре почти никто не знал, что тихая скромная девочка Мася — дипломированный дирижер. Некоторые так и сказали, узнав, кто будет ими рулить: «Чиво? Маська? Да ну на фиг».

Потом отвалились те, кто надеялись, что получится петь в свое удовольствие, как бабки на завалинке. Иветта Николаевна отличалась от Макара только двумя вещами. Во-первых, не орала, во-вторых, более реалистично подходила к выбору репертуара, руководствуясь не только своими желаниями, но и возможностями певцов. А в целом была той еще заразой — требовательной, безжалостной и ядовитой. Совсем не такой, как в повседневной жизни.

Были и те, кого устраивало ее руководство, но хотелось публичности. Им был важен не только процесс, но и результат: выступать на сцене в красивом платье или фраке. Пусть даже бесплатно. Маська всерьез думала об этом, но стоило признать: как администратор она представляла собой абсолютный ноль. Нужно было официально оформить коллектив, найти помещение и деньги для аренды, вписаться в городскую хоровую тусовку. Ничего этого Маська не умела и не представляла, с какого конца взяться. И не подвернись им Славик, скорее всего, «Мелодика» умерла бы, толком не родившись.

* * *

— Масечка, не обижайся, — сказала сопрано Люся, — но мы решили вернуться к Макару. Он, конечно, тот еще мудила, но…

— Люсь, никаких обид, — вздохнула Маська. — Я все понимаю. Большой хор, выступления. Мы — это кто?

На тот момент их оставалось всего одиннадцать. Три партии по три человека и два тенора. Уже не очень хорошо, но еще терпимо. Ушли пятеро — и все стало совсем скверно.

— Так, ребята, — сказала Маська, — мы уже не хор, а тупо ансамбль, и это совсем иной расклад. Давайте договоримся сразу. Или расходимся, или работаем по-другому. Совсем по-другому.

Расходиться, как выяснилось, никто не хотел.

— Мась, — подал голос Андрей, — у меня есть хороший знакомый, работает в «Петербург-концерте». Они подбирают такие вот коллективы, если, конечно, из-под них можно чего-нибудь поиметь. Я могу намекнуть, что мы феерически круты.

— Ну попробуй, — пожала плечами Маська. — Хуже не будет. Так вот, птички мои, нас шестеро, и каждому придется петь свою партию.

— Почему? — испуганно спросила Ирочка, привыкшая не столько петь, сколько подпевать.

— Кто знает, чем унисон отличается от унитаза?

— В унитаз легче попасть, — хмыкнул Володька.

— Иманно. Не буду сильно пачкать вам мозги физикой, хотя струнникам должны были рассказывать про колебания струн. Связки — те же струны. При их колебании возникает основной звук, тон, и дополнительные — обертона. Все вместе они создают тембр голоса. В природе нет двух одинаковых связок, гортани, носовой перегородки и прочего вокального добра, а значит, нет двух одинаковых тембров.

Маська посмотрела по сторонам, нашла лист бумаги и ручку, нарисовала точку.

— Это абстрактный чистый звук заданной высоты. А это, — она обвела точку окружностью, — зона звука. Даже при абсолютном слухе и идеальной вокальной технике певец попадает не в сам звук, не в яблочко, а в его зону. Именно за счет обертонов. А поскольку у всех они разные, то стопроцентного унисона не существует. Чем больше различий в тембрах и в технике, тем грязнее унисон. Такого термина нет, но моя преподавательница по вокалу называла это тембральной фальшью. В большом хоре она прикрывается массой звука. В ансамбле вся грязь как на ладошке. Наши голоса хорошо сочетаются, но у Андрея и Сережи тембры сильно отличаются, у нас с Ирой тоже. Поэтому только шестиголосие, только хардкор.

— Маська, как ты все усложняешь, — поморщился Володька. — Люди просто хотят петь.

— Раз люди подписались петь со мной, значит, будут делать это так, как я скажу, — отрезала Маська. — И ты тоже. Никакой, на хрен, демократии тут быть не может. Как в армии. И вот еще что. Сережа, Ира, не в упрек вам, но подпевать никто больше не будет. В ансамбле все вкалывают одинаково, а не едут на чужой шее, то есть на чужом голосе. Всем ясно? Ну и ладушки. Значит, будем работать.

* * *

Разумеется, повторять свою лекцию трехлетней давности про унисон с унитазом и едущих