Рождество по-драконьи. Лучшие враги - Леси Филеберт

телом, прижимаясь ко мне так плотно, м-м-м... Его язык скользнул, дразня, лаская, заставляя отвечать, и я сдалась этому поцелую полностью, растворяясь в нём, в его вкусе, в том, как мужские руки скользят по моему телу — нетерпеливо, жадно, собственнически...

Пальцы Лукаса нащупали застёжку лифа, но он не стал торопиться: он целовал каждый открывшийся участок кожи, медленно, со вкусом, словно изучая меня заново, словно пытался запомнить каждую родинку, каждый изгиб.

— С ума меня сводишь, — прошептал он, когда ненужный сейчас кусок ткани, наконец, упал на пол, и его ладони заменили нижнее белье на моем теле.

Я закусила губу, чтобы не застонать слишком громко, но когда его большие пальцы провели по особо чувствительным точкам, с губ всё равно сорвался тихий, почти жалобный звук. Лукас услышал его и улыбнулся — довольно, хищно.

— Нравится?

— Ты же видишь... — выдохнула я, потому что отрицать очевидное было бессмысленно.

Вся моя кожа горела, дыхание сбилось, а тело изнывало от нетерпения.

— Хочу слышать, — его голос был полон порочной неги, от которой у меня всё плыло перед глазами. — Громко.

От очередных интимных прикосновений его языка я вцепилась в простыни, едва сдерживая громкие эмоции, но вскоре всё равно сдалась, перестала бороться со стонами, потому что это было выше моих сил...

Цепочка поцелуев — по животу, по рёбрам, бедрам — заставляя меня извиваться в нетерпении. Лукас стянул с меня последний предмет одежды медленно, неспешно, наслаждаясь каждым мгновением, и я чувствовала себя такой открытой, такой уязвимой... и одновременно — такой желанной, что кружилась голова.

Он накрыл моё тело своим и снова потянулся к моим губам, целуя глубоко, страстно, и я забыла обо всём — о времени, о мире за пределами этой комнаты, о том, что нас ждёт впереди...

Был только он. Только его губы, его руки, его шепот:

— Моя... Только моя...

Каждое движение Лукаса отзывалось во мне вспышкой, которая разгоралась всё ярче, захватывала сознание, стирала мысли, оставляя только ощущения. Мои руки блуждали по его спине, впиваясь в плечи, когда очередная волна удовольствия прокатывалась сквозь меня, заставляя выгибаться навстречу. Лукас двигался в ритме, который диктовало наше общее дыхание, и я чувствовала, как напряжение растёт, как натягивается невидимая струна, готовая вот-вот лопнуть... Его лицо было совсем близко, глаза блестели в полумраке, и в них отражалось что-то такое, от чего у меня перехватывало дух — не просто желание, не просто страсть, а что-то большее, что не умещалось в слова.

Меня накрыло оглушительно, до сладкой судороги, пробежавшей от кончиков пальцев до самой макушки. Я вцепилась в Лукаса, чувствуя, как и он напрягается, как его дыхание сбивается, и мы вместе летим куда-то в пропасть, где нет ничего, кроме нас и этого мгновения...

Смешанное дыхание, прерывистое. Тяжесть тела милого сердцу мужчины, прижимающего меня к простыням.

Я лежала, ощущая, как медленно возвращается способность мыслить, как сердце успокаивается, как разглаживаются узлы напряжения, что скручивали меня изнутри. Лукас целовал моё плечо, мою шею, волосы — невесомо, бережно, и от этих поцелуев по телу разливалось тепло, такое же тягучее, как расплавленный мёд.

— Ты как? — прошептал он мне в висок.

Вместо ответа я просто прижалась к нему крепче, чувствуя, как его руки обнимают меня, как пальцы выписывают на моей спине невидимые узоры.

Не знаю, сколько мы так пролежали, время потеряло всякий смысл. Я слушала, как бьётся сердце Лукаса, как постепенно выравнивается дыхание, и думала о том, что нигде не чувствовала себя в такой безопасности, как сейчас — в его руках, в этой тихой комнате, где время словно остановилось.

— Кьяра? — в голосе Лукаса смешались удивление и любопытство, когда я толкнула его в плечо, не сильно, но достаточно, чтобы он замер, глядя на меня снизу вверх.

Я не ответила, просто смотрела на него — на этого сильного, опасного мужчину, который только что заставлял меня забывать своё имя, а теперь лежал подо мной, и в его глазах плясали огоньки предвкушения.

Его руки легли на мои бёдра, а я медленно, наслаждаясь моментом, провела ладонями по его груди, по твёрдым мышцам пресса, и Лукас выдохнул сквозь стиснутые зубы, когда мои пальцы скользнули ниже порочными ласками. Его руки на моих бёдрах сжались крепче, направляя, помогая, но не торопя. Он позволял мне исследовать, позволял вести, и от этого доверия внутри меня разливалось невероятное тепло и какое-то дикое желание не просто принимать — но и отдавать, и не просто отдаваться — но и властвовать. Одно наслаждение было наблюдать, как глаза Лукаса темнеют от желания.

Я наклонилась, чтобы поцеловать его, и он чувственно выдохнул мне в губы, его руки оглаживали мое тело, каждое прикосновение было наполнено нежностью. Он ласкал меня так, будто я была самым драгоценным сокровищем в мире, и в какой-то момент я поймала его взгляд — затуманенный, бесконечно любящий, и поняла, что это тот самый момент, который останется со мной навсегда, что бы дальше в наших жизнях ни происходило.

Лукас сел, прижимая меня к себе вплотную, позволяя мне самой выбирать ритм, и наши губы снова встретились в полном страсти поцелуе. Наслаждение закручивалось тугой спиралью, я откинула голову назад, позволяя волнам удовольствия захлёстывать меня, и Лукас тут же припал губами к моей шее, целуя, покусывая, заставляя прерывисто выдыхать снова и снова.

На самой острой грани нашего единения сладострастный стон сорвался с губ помимо моей воли, и я вцепилась в плечи Лукаса, чувствуя, как он тоже напрягается подо мной, как его дыхание становится рваным, как его руки сжимают мою талию, и он замирает на мгновенья, крепко прижимая меня к себе.

— Кьяра... — выдохнул он куда-то мне в шею. — Моя Кьяра...

— Твоя... Только твоя.

Скомканные простыни и разгоряченные тела. Ласковый шепот и невесомые поцелуи.

В комнате воцарилась уютная тишина, ее нарушало только наше напрочь сбитое дыхание. Догорали свечи, и их отблески плясали на потолке, создавая причудливые узоры.

Я лежала на груди Лукаса, его пальцы медленно, лениво так оглаживали мою спину — от лопаток до поясницы и обратно. Это было такое успокаивающее, такое интимное движение, от которого хотелось мурлыкать, как довольная кошка.

Слова любви вертелись на языке, но я прикусила губу и промолчала.

Глупо. Глупо признаваться в любви, когда всё так шатко, когда будущее — зыбкий туман, в котором ничего не разглядеть. Такие слова требуют твёрдой почвы под ногами, а