Полуночный комендантский час - Пенелопа Дуглас

Она просто не знает, что они ненавидят меня и не отпустят меня отсюда живым и невредимым, если только я не верну им их добро.

Я едко улыбаюсь.

— Ты ведь не мог просто вести себя нормально, да? — выплевываю я. — Ты всегда был слишком туп для собственного же блага. Ты до сих пор не понимаешь, что я — единственный твой союзник. Сокровище тебе уже не вернуть, но по крайней мере ты имел дело со мной, а не с моим отцом.

Я подхожу к нему вплотную, демонстративно проводя рукой по паху.

— Тебе ведь нравится иметь со мной дело, Болотная Крыса?

Я отталкиваю его лицо в сторону, стирая с него эту чертову усмешку, но на губах вновь расцветает полная улыбка, пока он смотрит куда-то вниз.

— Даллас, ты правда уверен, что этот парень тебе нужен? — ворчит Айрон Йегер.

Даллас трет подбородок.

— О да.

Он поворачивается ко мне лицом, а я резко разворачиваюсь и дергаю за ручку своей помятой двери.

— Я ухожу.

Он бьет по металлу ладонью, и дверца вылетает у меня из рук.

— Ты никуда не уйдешь, — рычит он. — Ни сейчас, когда у меня сокровище, ни завтра утром, когда ты проснешься в моей постели. Ты не уйдешь.

Какого черта?

Я поворачиваюсь на месте, впечатывая руки ему в грудь, но он даже не сдвигается с места.

— Убери от меня руки!

Он хватает меня, сжимая горло одной рукой и заламывая запястье второй, после чего вжимает меня в бок машины.

Чего ему от меня нужно?

Может катиться к черту, потому что теперь правила диктую я, и если он не собирается меня убивать, ему лучше смотреть в оба.

Впереди на дороге показываются две пары фар, и Даллас кричит своим:

— Перекройте им дорогу!

В едином порыве они запрыгивают в припаркованные пикапы и срываются с места назад к городу, перегораживая оба ряда.

Даллас нависает надо мной, а его лицо, с которого капает дождевая вода, оказывается всего в нескольких сантиметрах от моего.

— Анна-Кэтрин? — кричит он. — Посиди в машине, ладно? Я ему ничего не сделаю.

Я должен сказать ей, чтобы она вызывала копов.

— Разве что если ты меня как следует трахнешь, — мурлычу я, — тогда, пожалуй, превращу твой дом в мини-отель.

В его глазах вспыхивает огонь, смешиваясь с проблесками предвкушения и веселья.

— Будешь там жить и работать, — продолжаю я, — а я стану наведываться. Время от времени залезать к тебе в постель, чтобы забрать свое.

— Или, может быть… — произносит он, не отрывая взгляд от моих губ, — я возвращаюсь с работы, и, застав тебя голым в простынях, забираюсь в нашу постель, такой твердый для тебя, — он впивается в меня взглядом, — всегда такой твердый, и бужу тебя посреди ночи для отличного позднего секса, прежде чем мы засыпаем в обнимку, а проснувшись утром, повторяем всё сначала.

Мой член наливается жаром, и его образ мгновенно захватывает мой разум.

— В нашем душе. — Он приоткрывает рот, словно умирая от желания впиться в мои губы. — В нашем бассейне, на твоем рабочем столе…

Он что, серьезно?

Какого черта?!

— Ты думаешь, мне этого хочется? — я отталкиваю его. — Я перестал хотеть этого много лет назад! Ты меня не впечатляешь!

— Я впечатлю.

Я едва не смеюсь. Сукин сын.

Он возомнил, что имеет надо мной власть. Могу только представить, как развивался этот разговор у них дома. Он ведь украл у нас вещи исключительно ради того, чтобы привлечь твое внимание. Просто поводи его за нос…

Я снова отпихиваю его.

— Ты и вправду думал, что это сработает? — рычу я. — Что я в тебя втюрился, сейчас сломаюсь и просто так всё верну?

— Я думаю, ты любишь меня, — говорит он.

Самоуверенный кусок дерьма.

— Я думаю, ты никогда и не переставал, — продолжает он, снова надвигаясь на меня. — И тебе хочется быть со мной каждую минуту, и ты думаешь обо мне постоянно, и ничто не сравнится с тем, что ты чувствуешь, когда я касаюсь тебя. Вот что я думаю.

— Чушь собачья!

— Потому что я чувствую то же самое.

Мое горло сжимается, я с трудом сглатываю слюну и смотрю на его непоколебимую грудь, которая мерно вздымается и опускается.

Я не хочу слушать его ложь. Я не думаю о нем постоянно, и мне не нужна жизнь с ним. Я больше никогда в жизни ему не доверю. Никакие слова тут не помогут.

— Ты несешь чушь, только и всего! — ору я.

— Прости меня, я сделал тебе больно.

— Ты лжец! — Моя грудь наполняется огнем, и мы словно снова оказываемся на той парковке в дождливое утро много лет назад, когда он меня выбросил. — Думаешь, весь мир крутится вокруг тебя, и я всё это время страдал одержимостью? С меня хватит!

Теперь моя очередь развернуться и уйти.

Но он протягивает руку и хватает меня за лицо.

— Черта с два! — цедит он сквозь зубы. — Ничто не ощущается так, как ты, и я знал это еще годы назад, но у меня была гордыня, понятно? Я сам себе не нравился, зацикленный на собственном дерьме. Вот и заглушил всё это, чтобы не чувствовать — именно для этого ты мне и был нужен, как анестезия…

Он вглядывается в мои глаза, а мои пальцы так и норовят впиться в него в ответ.

— Но что-то начинало саднить в груди от одного взгляда на тебя, — говорит он, — и мне стало страшно! Мне было сраных двадцать лет, Каллум! Я ведь тоже был пацаном, и было неизбежно, что я облажаюсь. Я достаточно хорошо знал себя, чтобы понимать: рано или поздно я сделаю какую-нибудь глупость и причиню тебе боль.

Я стискиваю зубы, пока он продолжает