Не нищая жена - Денни Смит

— Эмили, — прошептал он, и в его голосе послышался вопрос.

Позволит ли она ему продолжить? Или сейчас отступит, испугавшись собственной смелости?

Она смотрела на него. На его рыжие волосы, горящие огнем в отблесках пламени, на шрамы, на сосредоточенное, почти суровое лицо человека, который сейчас делал то, о чем мечтал, наверное, с той самой сцены в карете. И вдруг поняла, что бояться нечего. Что это — правильный момент. Они муж и жена. Она хочет этого. И это взаимно.

Вместо ответа она поцеловала его — уже не робко, не неумело, а так, как чувствовала: глубоко, требовательно, вкладывая в этот поцелуй все, что копилось в ней все это время. Запустила руки в его волосы — мягкие, чуть влажные, пахнущие дождем, — и придвинулась еще ближе, хотя, казалось, это невозможно.

Его дыхание сбилось. Она чувствовала, как его пальцы впиваются в ее спину, как все его тело напряжено, как он сдерживается из последних сил.

Он оторвался от ее губ, тяжело дыша, и на секунду прижался лбом к ее плечу. Его пальцы потянулись к пряжке ремня.

— Помоги мне, — попросил он хрипло.

Эмили не знала, как. Никто не учил ее этому. Но пальцы сами потянулись к мокрой ткани, расстегивая пряжку, пуговицы, стягивая промокшее сукно. Джозеф помогал ей — нетерпеливо, но осторожно, не вырываясь, не торопя.

Она и сама не спешила, берегла искалеченную ногу всю покрытую сеточкой бугристых шрамов, хотя горела от нетерпения. Когда брюки упали на пол, он откинулся назад, переводя дыхание, прислонился спиной к стене, и посмотрел на нее — обнаженную, стоящую рядом, с распущенными волосами, в отблесках догорающего огня.

— Ты прекрасна, — сказал он тихо. — Боже, Эмили, ты просто…

Она не дала ему закончить. Поцеловала сама, снова усаживаясь на колени и прижимаясь к мужу всем телом, чувствуя, как его руки скользят по ее спине, по бедрам, сжимают ее так, словно он боялся, что она исчезнет.

Его рука опустилась ниже, между их тел, и он коснулся ее там, где она еще никогда не чувствовала ничьих прикосновений. Эмили вздрогнула, хотела отстраниться, но он не дал — только замер, дожидаясь, когда ее дыхание выровняется.

— Тихо, — прошептал он ей в самое ухо, целуя, — тихо. Сначала будет немного больно.

Она кивнула, не открывая глаз. Доверилась.

Он обхватил ее бедра руками и осторожно насадил на себя. Вошел в нее медленно — так медленно, что каждый миг растягивался в вечность. Эмили закусила губу, чувствуя, как тело сначала сопротивляется, как острая боль пронзает низ живота, заставляя ее вцепиться ногтями в его плечи. Она замерла, боясь пошевелиться, боясь, что сейчас будет хуже.

— Все, — выдохнул он, замирая. — Все. Больше больно не будет.

Он не двигался. Просто держал ее, гладил по спине, по волосам, шептал что-то — тихо, неразборчиво, — пока ее тело не начало расслабляться, пока боль не отступила, сменившись чем-то другим — глубоким, тягучим, незнакомым, пока она не привыкла к нему у себя глубоко внутри.

Тогда он начал двигаться. Медленно, осторожно, каждое движение — словно спрашивал разрешения. Эмили прижималась к нему, чувствуя, как жар разливается по телу, как сбивается дыхание, как мир сужается до двух людей, сплетенных воедино посреди старой, прокопченной хижины.

Она не знала, что это будет так. Не знала, что его глаза, смотрящие на нее снизу вверх, могут быть такими — не насмешливыми, не колкими, а полными восхищения и какой-то первобытной, но не грубой страсти.

Она прижималась к нему все теснее, чувствуя, как его дыхание сбивается, как его пальцы впиваются в ее бедра, помогая двигаться в такт. И в какой-то момент все исчезло — страх, стеснение, мысли о том, правильно ли это, что подумают люди. Наставления гувернантки о том, что настоящая леди в брачную ночь должна думать об Англии, казались несусветной глупость. Остались только они вдвоем. Она не могла да и не хотела думать ни о чем, кроме как о муже и о своих ощущениях.

Когда все закончилось, они лежали на узкой, грубой лежанке, переплетенные телами, и не двигались. Джозеф уткнулся лицом в ее волосы, и она чувствовала, как его дыхание постепенно выравнивается, как его пальцы — уже не сжатые, а расслабленные — гладят ее плечо.

— Эмили, — прошептал он хрипло.

Она чуть повернула голову, показывая, что слушает его.

— Ты в порядке?

Она подумала. Прислушалась к себе. К боли, которая уже почти прошла, оставив после себя лишь слабый отголосок. К теплу, которое все еще жило где-то внутри.

— Да, — сказала она тихо. — Я в порядке.

Он поцеловал ее в висок и крепче прижал к себе. За окном все еще шумел дождь. И Эмили впервые была благодарна непогоде — за то, что они остались вдвоем, отрезанные от всего мира.

Глава 9: Под шум дождя. (5)

Эмили проснулась от того, что замерзла.

Огонь в очаге почти догорел — только красноватые, почти потухшие угли дотлевали в пепле. Сквозь щели в стенах пробивался серый, утренний сумрак. Дождь кончился. И напоминал теперь о себе только редким стуком упавших капель по крыше да по листве. За стеной фыркали лошади.

Они оба были обнажены и завернуты в старый, пропахший чем-то плед, который нашли в хижине. Ночью Джозеф жарко натопил очаг, да и их собственное тепло — от ласк, от близости, от того, что наконец-то случилось — согревало лучше любых дров. Но к утру все это исчезло.

Хижина постепенно вымерзала и холод вернулся — настойчивый, цепкий, заставляющий ее дрожать от каждого сквозняка. Плед, ночью казавшийся почти уютным, теперь был просто старой тряпкой, которая не спасала от сырости, но кололась.

Рука Джозефа тяжело, по-хозяйски лежала на ее талии, пальцы чуть сжимались даже во сне. Он дышал ровно, глубоко, и от этого дыхания волосы на ее затылке шевелились.

Она осторожно пошевелилась — тело отозвалось тупой, тянущей болью, напоминанием о том, что случилось ночью.

Джозеф продолжал спать. Рассматривая его лицо, Эмили в который уже раз поразилась, как оно меняется по сравнению с тем, когда он не спит. Сейчас он не выглядел ни опасным, ни жестоким. Глядя на него, такого спокойного и расслабленного, она вдруг подумала, что только ей известно, каким он может быть. Его могут бояться конкуренты и недолюбливать прислуга, видя в нем дельца или выскочку, но только она — Эмили — знает, какой он в действительности.

Его