Антагонизм - Натали Ният

мной, хотя первой возможности сделала бы мне какую-нибудь пакость. Просто у неё нет пока такой возможности. Я всегда стараюсь держать ухо востро. Причина её заискивания в том, что в её семье начались проблемы: дочь не слушается, гуляет, муж сильно пьёт, денег в семье не хватает. Поэтому при пересменах она частенько просит меня схимичить с деньгами: мол, там не хватает некая сумма, небольшая, а ты напиши, что она есть, а я сразу же при первой возможности верну. И надо сказать, к её чести, возвращает. Правда, всё больше с трудом, с жалобами на свою нелёгкую судьбу, да и денег ей становится нужнее всё больше.

— Линдочка, моя надежда, моё спасение, припиши двадцаточку, умоляю.

— У тебя уже и так там больше сотни.

— Я знаю, я знаю. Прошу тебя, — голос Веры звучит слаще майского мёда.

— Ладно, но в этом месяце больше ни копейки.

— Хорошо, спасибо, дай тебя обниму.

Прекрасно понимаю, что на самом деле, она меня ненавидит в этот момент, и в то же время надеется на моё сострадание. В нашем коллективе хватает и сплетен, и выяснений отношений, но хорошо то, что нет недостач. По этой же схеме, как с Верой, ко мне обращаются и другие девочки, так что можно сказать, я в курсе многих их семейных и личностных драм.

Но обо всём этом знает и мой начальник, Егор Александрович. Сначала я молчала, потом решила всё-таки сказать ему об этом. Но так, чтобы он понял ситуацию не категорично, в нелицеприятном свете, а снисходительно. Он понял и более того, огорошил меня, заявив, что в принципе он так и думал, потому что хорошо знает девчонок и на что они способны. И ещё он верил в мою благоразумность.

— Линда, было занятно наблюдать, как ты морщила лоб, когда эти мигеры наседали на тебя. Ещё бы немного, и пришлось бы вмешаться. Но ты всё разрулила.

— Я сказала вам потому, что не хочу потом не справиться. Аппетиты Веры понемногу, но растут вверх, а настроение вниз. Однажды она может сорваться...

— Украсть?

— Да, украсть. А если это случится, вскроется же всё, я не хочу быть сообщницей.

— Понимаю. Но даже если бы это и произошло, Линда, никто бы не подумал про тебя плохо.

— Спасибо, — слегка улыбаюсь Егору Александровичу, а в душе поют птички от удовольствия.

— Пусть берут понемногу, возвращают потом. Но наглеть им не позволяй.

Так что совесть моя была чиста по этому поводу. Помню, как на уроках экономики Валентина Анатольевна часто повторяла:

— Ребята, в экономике два важных правила, которые могут сослужить вам большую пользу. Первое — экономика должна быть экономной, второе — бесплатный сыр бывает только в мышеловке.

Я старалась жить по средствам, немного откладывала, давала денег мамочке, чтобы она сама распределяла. Сначала я хотела облегчить ей быт и взять на себя продуктовые покупки и разные бытовые мелочи, но потом подумала, что ей, наверное, хотелось бы проявлять больше самостоятельности в этом вопросе. Ей приятно самой ходить на рынок и покупать продукты, и не экономить, как раньше. Теперь мы могли себе позволить Пузину колбасу.

С ним, кстати, вскоре произошла большая трагедия. Вернее, не с ним, а с мальчиком, которого он сбил насмерть по пьянке. Пузо напился, сел за руль, ехал на большой скорости, не соблюдал правила. Он никогда не соблюдал их — человеческие правила. По дороге шел мальчик, второклассник. Пузо сбил его и скрылся, поехал дальше. Не знаю, сделал ли он это нарочно или просто не понял, что произошло. Но мальчик умер в больнице на следующий день. Эта трагедия. Так не должно быть. Но это был не конец истории. Дальше было следствие — быстрое и непонятное какое-то. И всё. Пузо не пострадал ни капельки. Его оправдали. Теперь конец.

Сложно это всё комментировать. Не то что сложно, погано. Пузо даже не лишился прав.

Папа обходил мой ларек стороной, поначалу. Но однажды он все же подошел к нему и обратился ко мне:

— Дай мне в долг, потом отдам, дома.

— Что?

— Бутылку, две.

— Нет. Бутылку не дам. А другое возьми, что хочешь.

Не хочу своей рукой открывать перед мамочкой дверь в преисподнюю. Его пьянки всегда заканчиваются ужасно. Он может замахнуться на маму, пригрозить ей, уверять, что она не проснётся утром. И даже ударить её.

— Сука! — обозвал меня папа и отправился восвояси.

Переживаю, когда он пьёт, а я не дома. Переживаю за маму. При мне он всё же не рискнёт её обидеть. Когда я увидела, как он ударил её, я тут же выбежала в коридор и оттолкнула его.

— Не тронь!

Он отлетел к стенке, затем сполз на пол.

Честно говоря, я не ожидала, что так могу, что я такая сильная и у меня получится оттолкнуть его.

Папа медленно встал на ноги, потом посмотрел на меня и сказал:

— У тебя рука тяжёлая.

— Да, — не растерялась я, хотя сердце моё замирало от страха, не хотелось бы получить сдачу. — Больше никогда не трогай её.

Он ничего не ответил, просто прошёл на кухню и продолжил пить в тишине. Спустя некоторое время он опять начал гундосить свои пьяные речи.

Просить маму уйти от него бесполезно. Хотя она и сокрушается его поведением.

— Мам, может, снимем квартирку? В соседнем доме полно сдают. Будем спокойно жить.

— Линда, я с ним всю жизнь мучилась, с этим козлом, а потом какая-нибудь сука придёт сюда на всё готовое?

— Какая сука, мам? — вздыхаю.

— Ты знаешь, сколько таких рядом шастают? Только и ждут! Нет, пусть он сдохнет однажды, и тогда я спокойно поживу.

— Ну и пусть приходят кто хотят, мам. А мы с тобой спокойно уже хоть завтра начнём жить.

— Нет, Линда, эту квартира шалаве не достанется!

— Ладно, мам.

В моей душе жила слабая надежда, что мама всё-таки однажды уйдет от него. Ведь он не уйдет никогда.

— Это моя квартира, понятно вам, суки? Я знаю, что вы замышляете. Ты, Линда, вообще здесь никто, в любой момент пшшшла отсюда. Руки мне целовать должна, что разрешаю тебе здесь жить.

Да, в этом он прав. Когда он получал деньги, там была и моя доля, нам полагалась помощь от государства, в том числе и на эту квартиру. Я добровольно отказалась от всего в его пользу. Папа этим не преминул воспользоваться. Правда, тогда я ничего не смыслила в этом. Сказали, подписала. А так как я прописана черт знает где, то и должна быть, жить, находиться по