Обольстительный пират - Минерва Спенсер

Дафна ахнула от ужаса, и Хью взглянул на нее с добродушным весельем.

— Не отчаивайтесь, дорогая! Эта история хорошо заканчивается, по крайней мере для меня. Как видите, я все-таки спасся и забрал с собой корабль Фейсала Барбароссы — после того, как отрубил ему голову.

Хью сидел в расслабленной позе, с бокалом в руке, — и впервые с их встречи Дафне приоткрылось, что скрывается за улыбкой, которую он носил как маску, и она увидела то, что капитан корсаров, должно быть, понял перед тем, как лишиться головы: что Хью Редверс сама опасность в человеческом обличье.

Опасность с улыбкой наклонилась к ней.

— Не сомневаюсь, что вам доводилось слышать о подвигах «Призрака Батавии», но это уже другая история. — Хью поставил бокал на стол и, взглянув на нее зеленым и твердым, как изумруд, глазом, сказал: — Ну, теперь моя очередь задавать вопросы.

Глава 5

Хью готов был поклясться единственным глазом, что лицо Дафны окаменело от ужаса при его словах, но это выражение исчезло так быстро, что он уже не был уверен, действительно ли видел его. Какого, черт побери, вопроса она так боится?

Он начал с темы, которая поистине жгла его изнутри.

— Признаюсь, мне любопытно, почему вы вышли за моего дядю. История, должно быть, любопытная. Не поделитесь со мной… Дафна?

— Но… вы так и не сказали, почему долго не возвращались и позволили всем считать вас погибшим.

— Верно, не сказал.

Дафна допила вино, поставила бокал на стол, и Хью наполнил его.

— Вы помните мою мать?

— Вашу мать? — Он порылся в памяти, но смог вызвать перед мысленным взором лишь одну картинку — оранжерею своего дяди. — Она интересовалась орхидеями, верно?

— Да, она была на них помешана, да и с Томасом познакомилась благодаря орхидеям: они оба увлекались ими.

Почему-то сейчас упоминание о дяде безжалостно резануло его: эта женщина делила с ним постель, родила от него детей, которые приходились Хью кровными родственниками.

Ревность была настолько несвойственна Хью, что он даже не понял, она ли закипает у него внутри, но что бы это ни было, ему это не нравилось.

Он глотнул вина, но у него почему-то был привкус желчи.

— Вы не разделяли интереса моего дяди к орхидеям?

— Нет, нас свела его обширная библиотека.

Хью молча ждал продолжения.

— В те дни Лессинг-холл был моим спасением, и я провела множество восхитительных дней в библиотеке: читала книги, потом обсуждала их с графом. — Улыбка исчезла у нее с лица. — В отличие от многих мужчин вашему дяде была по душе моя тяга к знаниям, даже если речь шла о политике или философии, а не об орхидеях. — В глазах Дафны появился вызов. — Когда мы поженились, Томас уговаривал меня отправить одну из моих статей в философское общество.

Его удивление было столь заметно, что Дафна нахмурилась и, сдвинув светлые брови, спросила:

— Вы находите неприличным, если женщина интересуется философией?

Хью покачал головой:

— Мне нет дела до того, чем занимается дама — строит корабли или шьет шляпки. А в этой вашей общей страсти к книгам нет ничего зазорного, просто любопытно…

Зрачки Дафны сузились, и на мгновение ему показалось, что она может чем-нибудь в него запустить. Он не хотел ее оскорбить, но разве семнадцатилетние девушки выходят за семидесятилетних стариков из-за общей любви к книгам? Вместо того чтобы что-то объяснить, ее рассказ лишь еще больше его озадачил.

Он в упор посмотрел на нее, и Дафна выдержала его взгляд, покраснев до корней волос. Хью не был уверен, что это говорит о чувстве вины или о каких-то зловещих тайнах; у этой дамы был самый очаровательный румянец, какой ему доводилось видеть, ее нежная кожа краснела в мгновение ока по всякому поводу.

Хью предпочел сменить тему:

— Вам никогда не хотелось обзавестись семьей побольше?

Он знал, что в приличном обществе такие вопросы недопустимы, и не удивился бы, если бы Дафна поставила его на место, но она ответила.

— Я была не против, но Томасу хватало и двух сыновей… — Она помедлила, наморщив лоб. — Разумеется, они не вытеснили вас из его памяти.

Хью не сдержал смех.

— Прошу вас, не щадите мои чувства, миледи. Я лучше других знаю, что обо мне думал дядя и сколько всего я натворил, чтобы заслужить такое отношение. Граф взял меня к себе — трехлетнего сироту — после смерти моих родителей и вырастил как сына после того, как его собственная жена умерла при родах, не выжил и сын. Вместо того чтобы проявить благодарность за его доброту, я вел бурную жизнь и нарушал все мыслимые и немыслимые правила.

Дафна пристально оглядела его из-за стекол очков. От этой вдумчивой инспекции Хью занервничал, чего с ним прежде почти не случалось.

Он передернул плечами, стряхивая непрошеные ощущения:

— Я всегда думал, что моя смерть избавила его от тяжкого бремени.

Дафна не стала спешно его разубеждать, и это еще больше говорило в ее пользу.

— Не возьмусь об этом судить, но я знаю, что ваша смерть его глубоко потрясла и привела к тому, что он открыл двери — и свое сердце — перед юной девушкой, которой некому было помочь в поисках мужа, если бы она сама того и захотела. — Дафна прямо взглянула на него. — Буду откровенна, милорд. В Уиттон-парке мы с матерью влачили жалкое существование. Мой отчим, сэр Уолтер, к тому времени уже давно растранжирил состояние мамы, доставшееся ему после свадьбы. Он также не скрывал, что ненавидит и мою мать, и ее отродье. — Полные губы Дафны изогнулись в горькой усмешке. — Он не давал ей забыть, что опустился до брака с дочерью угольщика только потому, что отчаянно нуждался в деньгах. — Дафна пожала плечами. — После его смерти все стало еще хуже. У отчима не было сыновей — еще одно преступление, в котором он винил мать, — поэтому состояние досталось его племяннику Малкольму, и он стал нашей единственной опорой. У матери ничего не осталось, а я не могла вступить в права своего небольшого наследства до тех пор, пока не исполнится двадцать один год.

В огромном очаге затрещало и брызнуло искрами полено, это застало Дафну врасплох, и она сглотнула, прежде чем продолжить.

— Жить под властью Малкольма было неприятно еще при жизни матери, но после ее смерти… — Дафна взглянула на Хью вмиг погрустневшими голубыми глазами. — Это были тяжелые перемены, и четыре года, отделявших меня от наследства, казались вечностью.