Обольстительный пират - Минерва Спенсер

молодой жене, если бы узнал о ее непреодолимом влечении к законченному распутнику и мерзавцу? Эта мысль поневоле вызвала у Дафны улыбку. Томас обладал превосходно отточенным чувством абсурдного — как и Хью Редверс, который, впрочем, в отличие от благоразумного пожилого мужа Дафны, не трудился это скрывать.

Если в чем Дафна и была уверена, так это в том, что близость барона, который живет с ней в одном доме, таила опасность и грозила унижением.

Но что же делать? Рассказать правду о сыновьях сегодня за обеденным столом и уехать до рассвета? Но куда? И как они будут жить? Неужели им придется поселиться в старом доме в Йоркшире — развалюхе, которая принадлежит ей самой?

Ей полагалась пожизненная доля наследства, так что денег на жизнь им худо-бедно хватит, но какая жизнь ждет ее сыновей после такого скандала? И что, если Хью Редверс окажется мстительным?

Дафну затошнило от страха, и она прижала руки к груди. Барон столько лет жил без своей законной собственности — так что с того, если потянуть с признанием еще немного и решить, как лучше подойти к делу, чтобы все спланировать?

Перед ее мысленным взором возникло окровавленное лицо Малкольма. Малкольм! Она и забыла про его угрозы. Боже милостивый! Сколько у нее осталось времени, когда Малкольм хватает ее за пятки, как сварливая собачонка?

Дафна мрачно размышляла над этим вопросом, пока Ровена возилась с ее волосами.

— Вы должны немедленно лечь в постель, мисс Дафна! — заявила служанка, когда обнаружила у нее шишку на лбу.

— И не подумаю!

— Но у вас рана! Я приготовлю припарку, а…

— Это не обсуждается! — отрезала Дафна так холодно, что ее голос мог бы превратить воду в лед.

Но, разумеется, этим все не закончилось: ей пришлось обсуждать эту тему еще с полчаса.

Как она может валяться с пропитанной вонючим отваром тряпкой на лбу, когда по дому свободно разгуливает этот пират? Она была слишком взволнованна, чтобы оставаться в постели, как бы сильно ей этого ни хотелось.

Дафна наблюдала за проворными руками Ровены, которая приводила в порядок ее непослушные светлые локоны, а думала о бароне Рамзи и предстоящем вечере. Как жаль, что она не расспросила Томаса о его исчезнувшем наследнике, пока была такая возможность. Но такие разговоры всегда причиняли ее мужу боль, и она знала, что Томас винит себя во всем, что произошло с племянником: это он отослал Хью в Европу много лет назад.

При мысли о любимом муже, друге и учителе в груди у Дафны что-то привычно сжалось. Томас всегда был добр к ней — с того дня, как предложил защиту своим именем, и все последующие годы. Особенно ласков муж был с ее детьми и всегда называл своими отпрысками.

«О таких сыновьях можно только мечтать. А ты, дорогая, — сказал Томас перед смертью, — стала мне дочерью, о которой я тоже всегда мечтал. Хоть мне и жаль, что тебе пришлось выйти замуж по расчету, а не по любви, как ты того заслуживаешь, для меня было честью оказать тебе помощь».

После несчастного случая во время верховой езды, когда Томаса парализовало, Дафна находилась при нем день и ночь. Она не могла представить себе жизни без его защиты и заботы, без его любви.

— Я жалею лишь о том, что твоя мать не дожила, чтобы увидеть, какой красивой и сильной ты стала. Она бы тобой гордилась.

Дафна знала, что сейчас Томас видел перед собой не ее, а свою дорогую подругу Альтею, ее мать.

Слезы навернулись Дафне на глаза от воспоминаний, и Ровена, прищурившись, взглянула на ее отражение в зеркале, на минуту убрав руки от головы.

— Вам нехорошо, миледи?

Дафна покачала головой и утерла слезы тыльной стороной ладони.

— Нет-нет, все в порядке. Сегодня я хочу надеть агаты.

Горничная нахмурилась, но достала из коробки изумительное агатовое ожерелье — один из подарков Томаса — и застегнула у подопечной на шее.

Дафна кивнула своему отражению и поднялась, но, прежде чем уйти, позволила горничной набросить ей на плечи уродливую серую шаль.

Спускаясь вниз, она вдруг осознала, что ждет обеда с нетерпением, несмотря на все свои тревоги. После смерти Томаса никогда нельзя было предсказать, как пройдет вечерняя трапеза, потому что в Лессинг-холле остались только Дафна и ее золовка Амелия. Сказать, что Амелия была рассеянной, значило не сказать ничего. Она могла вообще забыть об обеде или явиться на несколько часов позже, а то и раньше, но если и случалось ей прийти вовремя, мыслями она витала далеко. А когда Амелии удавалось сосредоточиться на реальном мире, ее было не слышно за оглушительным лаем дюжины ее мопсов, которые повсюду следовали за ней.

Когда Дафна вошла в столовую, барон был уже там.

Томас тоже был крупным мужчиной, но на момент их свадьбы ему перевалило за семьдесят, и его внушительная фигура согнулась под тяжестью прожитых лет. Сэр Рамзи молод и здоров, и грубо вырубленный из камня старинный зал с массивной деревянной мебелью и огромными коваными люстрами служил идеальным фоном для его могучего тела.

Дафна могла себе представить, как Хью Редверс кутит после дня, проведенного на поле боя с норманнскими захватчиками. Пол покрыт душистым тростником, вокруг тяжелого стола на козлах носятся собаки и толпятся женщины, в то время как мужчины обсуждают военные планы за кружками меда, а глаза их блестят от воспоминания о недавних битвах. В исполинском очаге на вертеле крутится целый бык…

— Тетушка? — Голова барона наклонилась в ее сторону. — Что-то не так?

Дафна часто заморгала, и его образ в одежде из грубой кожи и с распущенными волосами развеялся.

— Нет-нет, все хорошо.

Единственный глаз Хью окинул взглядом ее уродливое платье, но по выражению его лица было невозможно понять, что он об этом думает. Его собственный изысканный вечерний туалет пирата резко контрастировал с ее облачением. Черный фрак из ткани высочайшего качества делал его широкие плечи поистине исполинскими, в то время как незатейливо повязанный шейный платок отделял привлекательное лицо от мощной груди.

Атласные черные бриджи плотно облегали бугрившиеся мышцы бедер, а тонкие белые чулки обтягивали мускулистые икры. Единственным цветным пятном был жилет такого темного оттенка зеленого, что и он казался почти черным.

Даже одетый как лондонский денди, барон Рамзи ничуть не изменил своей греховности, и благопристойный костюм нисколько его не обуздывал. От него исходила сила, опасность и варварское пренебрежение к общественным уставам и нормам морали. Он был из тех, кто живет как вздумается, не заботясь о