Обольстительный пират - Минерва Спенсер

на бритве, которую натачивал Кемаль, напоминая Хью о другом, не менее остром лезвии, которое пятнадцать лет назад располосовало ему глаз пополам. Веко спасло то, что, когда вонзилось лезвие, глаза были открыты. Только спустя какое-то время он по-настоящему оценил свою удачу. Хью знал, что ему повезло лишиться лишь одного глаза, но до сих пор приходил в ярость при виде шрама. Хью убил пятерых из тех, из-за кого стал калекой, но последний — и самый худший — все еще жил и дышал. От этой мысли шрам, как всегда, заныл, и это будет продолжаться до тех пор, пока Хью не покончит со всеми своими обидчиками. Но с этим придется подождать: сперва нужно заняться письмами с угрозами, которые показал ему Уилл.

Перед его мысленным взором всплыло очаровательное личико. Было весьма непросто сопротивляться отстраненной неприступной красоте графини и ее в высшей степени материальному телу, но сильнее всего захватили его внимание строгие взгляды, которыми она отвечала на его подтрунивания.

— Капитан?

Хью моргнул и взглянул в зеркало. Пока он предавался мечтам о своей цветущей молодой тетушке, Кемаль закончил его брить.

Хью встал, сбросил халат и направился в ванную, облицованную серым и белым мрамором, где его ожидала горячая вода в облаке пара. Суставы хрустнули, а мышцы заныли, когда он опустился в необычно длинную ванну, изготовленную в свое время для его деда, который был еще выше. Хью откинулся на спинку и предался размышлениям, по мере сил заставляя себя думать не о своей обольстительной тетушке, а о проделанном пути.

Уже направляясь в Англию в ответ на письма Уилла, он получил срочное сообщение от женщины, которую не видел с тех пор, как сбежал из дворца султана Баба Хасана.

Она была еще девочкой-подростком, когда грозный капитан пиратов Фейсал Барбаросса захватил ее в плен вместе с Хью и еще десятками мужчин и женщин и передал султану. Даже сейчас ему было мучительно вспоминать тот день. Когда ее утащили прочь, девочка кричала так, словно ее сердце рвали на части. Хью по неосмотрительности бросился за ней, но люди Барбароссы схватили его и высекли бичом до полусмерти.

На протяжении двух лет Хью старался не думать о ней, боясь спятить, если не перестанет представлять себе ее дальнейшую жизнь в гареме султана — так близко от того места, где он ежедневно трудился под кнутом надсмотрщика, — но так и не забыл и рискнул жизнью, отправив ей весточку о своем намерении бежать. Она так и не ответила тогда, а теперь вот сама ему написала. Ей как-то удалось все эти годы выживать во дворце султана, но, по всей видимости, удача ей изменила и теперь она оказалась в страшной опасности. В письме она умоляла Хью о помощи и просила приехать в Оран как можно скорее.

Если бы не послания Уилла Стендиша, Хью отправился бы в Оран сам, но в этих записках было столько отчаяния, что он оставил трех своих лучших матросов на острове Гран-Канария с приказом нанять первый же корабль, который держит курс в Средиземное море. Добравшись до Орана, они должны были отыскать женщину и ее сына и позаботиться об их безопасности, пока за ними не вернется «Призрак Батавии».

Намыливая испещренную шрамами левую руку и грудь, Хью размышлял о следующем путешествии корабля — путешествии, в которое он отправится без своего капитана. Теперь, раз уж он в Англии, надо остаться и выяснить, что за письма с угрозами приходили к леди Дейвенпорт. Он уже подготовил судно к скорому — возможно, уже завтра — отходу с его старшим помощником во главе. Хью хотел отослать корабль до того, как слух о его возвращении достигнет ушей газетчиков и превратит Истборн в настоящий цирк. Он поморщился. Скорее рано, чем поздно, этот взрыв прогремит, и Хью должен оказаться поблизости, чтобы погасить бушующее пламя.

Хью думал над записками, которые ему показал Уилл. Пока что первым и единственным в списке подозреваемых оставался Малкольм Гастингс, и для начала следовало выяснить, не был ли он автором писем, их причиной или совершенно не связанной с ними угрозой.

Он погрузился в воду по шею, чтобы смыть остатки мыла. Ему неприятно было отправлять свой корабль навстречу опасности без капитана, но не игнорировать же опасения Уилла и покидать Лессинг-холл, не разобравшись в ситуации.

Хью фыркнул. Если уж не лгать самому себе, причина в том, что ему приходилось постоянно бороться со своей страстью к красавице вдове.

Глава 4

Остаток дня Дафна провела за решением тысяч хозяйственных вопросов, возникших с приездом Хью, и в результате, когда она вернулась к себе в комнату, у нее оставалось меньше часа на то, чтобы отдохнуть, принять ванну и переодеться к обеду.

Платье, которое Ровена приготовила для нее на вечер, было, наверное, самым уродливым у нее в гардеробе. Дафна всегда позволяла горничной выбирать для нее одежду, потому что самой ей безразлично, что носить. Но сейчас даже она не могла не заметить, что это тусклое серое платье неописуемо ужасно.

Сначала она хотела напомнить горничной, что ее траур закончился, и распорядиться приготовить другое платье, но поняла, что не в настроении опять спорить со своей эмоциональной служанкой.

Кроме того, ее раздражала сама мысль об одежде — ее никогда не интересовали подобные вещи — но еще больше раздражало, что причиной ее внезапного интереса к одежде был великан шести с половиной футов ростом, который никогда не обратит внимания на долговязую матрону в очках. И вовсе сводил с ума совершенно необъяснимый мгновенный отклик ее тела, стоило этому варвару появиться в поле ее зрения.

Дафна пыталась убедить себя, что и более искушенные женщины не смогли бы устоять в присутствии такого мужчины, но легче от этого не становилось.

И дело было не только в его роскошной внешности — хотя и в ней, конечно, достаточно: невозможно игнорировать его уверенность в себе и чисто животный магнетизм, который он излучал.

К тому же это был сам Одноглазый Стендиш.

Дафна закатила глаза. Господи, да он же пират! И не какой-нибудь, а самый знаменитый, который держал в страхе весь средиземноморский флот, к тому же ему симпатизировал сам король и осыпал милостями, о чем знала вся Англия.

Казалось совершенно невероятным, что племянник ее почтенного мужа оказался тем самим пиратом, грозой корсаров и французских мореходов. Что сказал бы Томас, если бы узнал о возвращении племянника? И что подумал бы о своей невзрачной