Судьба возвращению подлежит - Сусанна Ткаченко

раздражали. Ни разу у меня не возникало желания хоть одну из них поддеть. Я с лёгкостью расточал комплименты, дарил подарки, и меня не задевало ни женское равнодушие, ни обожание. Были женщины, которые мне нравились. Были те, к которым я был безразличен. Но ни одна — ни одна! — не превращала меня в мальчишку, который сам не знает, чего хочет.

Почему с Мариэллой всё иначе — при том, что я уже признал, что она мне нравится, — я не знал. И поделать с собой ничего не мог.

Вот и сейчас. Плыл себе под водой, искал на завтрак рыбёху пожирнее. Вода в озере была прохладная, чуть мутноватая от песчаного дна, но видимость — вполне приличная. Я уже приметил тёмную спину какого-то крупного карпа — а может, и не карпа, — потянулся за ним — и тут боковым зрением заметил женский силуэт.

Мари.

Плыла под водой метрах в десяти от меня спокойно, расслабленно, грациозно. Волосы колыхались вокруг головы рыжеватыми водорослями. Она меня не видела.

И вот тут нормальный взрослый двадцатишестилетний боевой целитель, Великий герцог, кузен императора, лучший выпускник Академии на своём курсе не придумал ничего умнее, чем подплыть снизу и ухватить её за ногу.

Зачем? Отличный вопрос. Я бы и сам хотел знать ответ.

Пальцы сомкнулись на тонкой щиколотке — и в ту же секунду я понял, что совершил ошибку.

Мариэлла не вздрогнула. Не дёрнулась. Не запаниковала.

Она среагировала мгновенно — как боец, а не как девица, которую кто-то напугал в воде. Щиколотка в моей руке вдруг потеряла форму. Кость, мышцы, кожа — всё поплыло, словно я сжимал в кулаке мокрую глину. Через долю секунды вместо ноги в моих пальцах скользнуло что-то гладкое, упругое, абсолютно неуловимое — мягкая лента, которая просочилась сквозь пальцы, как вода.

Я машинально сжал кулак. Пусто. А потом прямо перед моим лицом в мутной озёрной воде материализовалась морда. Тупое рыло, маленькие злые глазки и пасть, полная треугольных белых зубов, каждый размером с мой большой палец.

Акула.

Мари стала акулой.

Пасть медленно раскрылась — широко, демонстративно, с чувством, с толком, с расстановкой. Ряды зубов блеснули даже в мутной воде. Мариэлла смотрела на меня, не мигая, и в маленьких круглых акульих глазах я отчётливо прочитал: «Серьёзно?»

Я завис в воде на секунду. Потом сделал единственное, что мне оставалось — гордо вынырнул. Отфыркиваясь и стараясь выглядеть так, будто всё шло по плану, я откинул мокрые волосы со лба и уставился на рябь, расходящуюся по воде. И пока ждал, когда Мари вынырнет следом, подумал: а может, меня так сильно бесит то, что она не нуждается в моей защите? Может, коробит то, что скорее это Мариэлла меня спасёт, чем я её? Что она может стать акулой, пантерой, птицей — кем угодно — и справиться с любой угрозой сама. А я рядом с ней — заурядный целитель, который умеет лечить простуду и сращивать кости.

— С ума сошёл?! — Мари вынырнула рядом уже в своём обычном облике, и в ней было столько возмущения, что озеро едва не закипело. — Я могла тебя покалечить!

— Прости, — сказал я, изобразив самую примирительную улыбку, на которую способен.

Всё. Хватит. Надо держать себя в руках и вести себя, как вёл всегда. Спокойно, легко, со свойственным всем Вольным очарованием. Я же это умею. Это же у меня врождённое.

— Перепутал тебя с рыбой. Вода мутная, увидел что-то жирненькое — обрадовался и бросился ловить.

Пауза.

— Жирненькое?! — переспросила Мари тоном, от которого у более умного мужчины сработал бы инстинкт самосохранения. — Я не жирненькая!

Я рассмеялся. Искренне, от души — впервые за этот безумный день.

— Для девушки, конечно же, нет. А вот для рыбы — даже очень. Прости. — Я выдержал паузу. — У тебя в мешке случайно запасного полотенца нет?

— Есть, — проворчала Мари. Голос был ещё сердитый, но уже без прежнего накала. — И мыло тоже есть. Если отвернёшься — я выйду на берег и тебе всё кину.

Я выгнул бровь.

— Перестань, Мари. Я же целитель. К тому же, в таких походах не до приличий. На боевке преподают, что излишняя стыдливость — первый враг в военном походе. Ведь всякое может случиться, бойцы порой вынуждены сутки в укрытии сидеть.

— А у нас не военный поход, — возразила Мари. — Да и я не твоя пациентка на приёме.

Но к берегу всё-таки поплыла. Спокойно, не торопясь, оставив последнее слово за собой.

Я поплыл за ней.

— У нас хуже, чем военный поход, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал рассудительно. По-целительски. — Мы в чужом мире и понятия не имеем, с чем можем столкнуться. Так что давай начнём с того, что перестанем забивать себе голову условностями.

Мари не ответила. Только бросила на меня через плечо взгляд — короткий, нечитаемый — и поплыла дальше.

А я плыл следом и думал: зачем я вообще на этом настаиваю?

Как будто мечтаю увидеть Мари без одежды ещё раз, но уже без водной мутной призмы.

Как будто я никогда раньше обнажённую женщину не видел.

Как будто бы мне двенадцать, а не двадцать шесть.

Точно со мной что-то не так. Вернёмся домой — первым делом пройду полное обследование. Кровь, магический фон, гормоны, может, даже к менталисту запишусь.

Хотя менталист, скорее всего, скажет то, что я уже и так знаю.

Но я пока не готов произносить это вслух.

Однако, как только Мари добралась до мели и начала подниматься, чтобы выйти на берег ногами, я зажмурился. Как последний идиот. Сам только что произнёс пламенную речь о том, что условности — враг выживания. Сам настаивал, что не нужно стесняться. Сам, между прочим, прирождённый целитель, который ещё в десть лет изучил человеческое тело во всех возможных ракурсах.

М-да. Проблема гораздо серьёзнее, чем кажется на первый взгляд. Тут обследование не поможет. Целительство бессильно. Менталист, пожалуй, тоже.

— Можешь открывать глаза, — насмешливо крикнула Мари.

В её голосе было столько снисходительного веселья, что я почувствовал, как ходят желваки. Позорище, герцог Вольный!

С досадой на самого себя распахнул ресницы. Мари стояла у кромки воды, завернувшись в полотенце, как в броню. Мокрые волосы облепили плечи, по ключицам стекали капли, а на лице играла такая довольная улыбка, что сразу стало понятно — она прекрасно заметила мои зажмуренные глаза и выводы