Маяк - Татьяна Андреева

Впервые за много дней она выспалась. В организме поселилась бодрость, что гнала Элиз из постели, как инстинкт полёта выталкивает птицу из уютного гнезда. Её порывало сбежать в маленький садик, чтобы проверить, пробились ли сквозь землю ростки чёрного тмина и череды.

Воспоминания вернулись вместе с глухой болью в затылке. Травы не взошли, это невозможно. Они в твёрдой, стылой почве томятся в ожидании своего часа. Элиз тоже застряла в коробке из чёрного камня без окон. Свечка в глиняной плошке была единственным источником света. От стола тянуло рыбной похлёбкой, от одежды — застарелым потом. Задубевшая от соли ткань неприятно царапала кожу. Волосы спутались — морской ветер и кровь превратили их в грязный ком.

Элли пошевелила пальцами ног и поняла, что пятки упираются во что-то мягкое. Это Изабел держала её ступни у себя на коленях, сидя на самом краешке узкой койки. Элли поднялась — пламя свечи раздвоилось. Швея и её копия покачали головами.

— Дурочка, нельзя делать резких движений. Чего доброго, рана откроется. Не волнуйся за меня, я поспала. Вот здесь, рядом с тобой. Ты такая худенькая, — по-доброму усмехнулась Изи, — тебе места надо всего ничего.

Брови её слегка приподнялись, а уголки губ, напротив, съехали вниз, как бывает при намерении плакать.

— Я пыталась узнать, что с нами сделают, — сказала она жалобно, — правда, не удалось. Мне пришлось рассказать этому Ройсу, кто мы и откуда. Врать побоялась.

Это был момент слабости, а после к Изабел вернулась обычная деловитость.

— Ты бы поела. Он уху принёс. Неплохую, кстати. А ещё артефакт для обогрева. Видишь угольки у стены? Представь, они не тухнут с месяц. Удобно, да?

Элли часто задышала и закусила губу. Хотя она чувствовала, что голодна и что из-за этого в теле поселилась слабость, её замутило при упоминании еды. Но друзья на то и друзья, чтобы заставить встать, когда сам не можешь.

— Давай хотя бы бульон с куском хлеба?..

Элиз как раз дожёвывала ржаную лепёшку, когда дверь приотворилась, впустив внутрь огненный шарик. Следом подтянулся конвоир. На сгибе его локтя висели какие-то сумки, и он, приподняв руку вместе с ними, пояснил:

— Ваши вещи с корабля. Еле отыскал среди награбленного добра… Язык мой — враг мой! А вы чего таращитесь? Ну-ка марш в купальню! Еле дежурных разогнал!

— Спасибо, — сказала Изи, и рядовой отчаянно покраснел.

В гарнизоне нет женщин. А эта к тому же ещё и красавица, хоть и фригонка. Уж он бы с ней погулял под Астерой!.. Ройс мысленно обругал сам себя. Да за такие думы его убьёт смотритель, а потом — отец. Последний, кстати, говорил при встрече, мол, пора бы подумать о женитьбе. Что ж, пожалуй, родитель прав… Солдат похлопал себя по карманам, достал склянку с мутной массой.

— Вот, — сказал он, протягивая банку Элли, — господин Морлей просил передать, чтобы ты обработала рану после купания. И это… он ещё говорил, нельзя парить. То есть никакого кипятка, только тёплая водичка.

— Мы поняли, Ройс, спасибо.

«Ух ты, — подумал парень, — имя запомнила. Может, понравился? А что если… Нет! — снова одёрнул сам себя. — Ты здесь, чтобы думать о службе, а не о… проклятье, как избавиться от мыслей?! Ум мой — враг мой!»

Ройс тихонечко застонал.

— С вами всё в порядке?

— Просто замечательно! — недовольно буркнул он.

Пленницы, полагая, что перемена в настроении молодого человека вызвана их медлительностью, активно засобирались. Мало ли, чего можно ждать от огневика, когда тот зол? А Ройсу, бдящему у дверей купальни, за которыми скрылись девушки, пришлось совершенствовать силу духа, вспоминая полный текст присяги. Он закрепил результат гимном Фламии, прокричав его про себя дюжину раз.

На обратном пути в комнату без окон им никто не встретился. Гарнизон притих, точно покинутый улей. Изабел спросила Ройса, что происходит, а тот ответил, что не может знать. Она предприняла ещё одну попытку выведать хоть что-то насчёт их с Элли будущего, но реакция была всё той же. А потом за ними пришли.

За то время, что они с Рори не виделись, в его звериных, жёлтых глазах прибавилось ненависти. Он выдернул Элли из комнаты с таким остервенением, будто там от него скрывали законную добычу, и, таща её по коридору, сжимал пальцами хрупкий локоть сильнее, чем требовалось. Элли боялась сделать вдох, лишь бы не дразнить гору мускулов. Она заворожённо смотрела на пятки Изабел, мелькающие впереди. Подруге повезло, что её вёл Ройс.

Элиз втолкнули в зал, где воздух был спёртым, пропитанным винными парами, смесью специй, запахом оплавленного воска, вонью мужского пота. Повсюду были крикливые физиономии с блестящими от хмеля глазами, лоснящимися губами. Они сливались в единую массу, а их голоса — в дикий хор.

Элиз крутила головой, но взгляду не за что было зацепиться, пока их не подвели к возвышению. Там, за столом, сидели трое: слева — Тобиас Уинслоу, глава гарнизона, которого она уже знала, справа — неизвестный господин, ещё не старый, но уже с проседью в русых волосах, а посередине — тот, кого присутствующие называли «Ваша светлость», перед кем склоняли лбы, и замолкали, когда говорил. Значит, их жизни вверили местному герцогу, и теперь они с Изабел зависели от его воли.

Во Фригоне имя Бальтазара Кольдта не сходило с уст, но мало кто знал хозяина Лайт-Тауэра в лицо. А лицо это поражало бледностью. Красок ему не придавали даже отблески свеч. На фоне алебастровой кожи особенно выделялись тёмные глаза. Нос казался крупноватым, рот слишком широким. Однако каштановые вьющиеся волосы до ключиц сглаживали линии, придавали облику обманчивую мягкость.

Вроде бы, он назвал её мышью. Хор голосов желал ей смерти на все лады. Может, к лучшему? Изабел, кажется, попала в добрые руки. Вон как плещется жалость в коричных глазах этого Оливера. А Элиз? А она скоро встретится с отцом. Не об этом ли ей так мечталось?

Мечты, однако, существуют не только для того, чтобы сбываться. Рори Кинг воспользовался моментом, удачно ввернув в просьбу упоминание о жертвах войны. Элли очутилась на волоске от своего личного кошмара. Кольдт подарит её моряку, иначе и быть не может, но на этот случай на столах полно ножей. Она почти улыбалась, представляя разочарование на физиономии здоровяка.

Кто же знал, что Бальтазар, которого побаивались даже свои, из-за которого воды Акмара окрасились в красный цвет, тот Бальтазар, которого клял весь Фригон, почему-то сохранит её