Маяк - Татьяна Андреева

не дают. Убежать бы, да некуда. Оборвать нить — но зачем она тогда вообще взошла на галеон? Проще было бы остаться с экипажем «Аделин» в Акмаре. Теперь же за плечами смерть отца, плен, трюм «Карателя», комната без окон и постель Кольдта. Для того ли всё пройдено, чтобы сломиться? Нет, прочь, отчаяние, и ты, манящая слабость, прочь!

Заметив перемену в лице девушки, мужчина вскинул руки в примирительном жесте.

— Ну-ну, не сердитесь, дорогая. Вскоре вы поймёте, что совет был добрым. Мне очень жаль.

Элиз вышла к Ройсу, который всё так же ждал у двери, и за ней тянулись полы огромной накидки Морлея, как за королевой — шлейф.

Во дворе она наконец увидела Изи. Некоторое время крепкие объятия подруги закрывали её от любопытных взоров. Когда же они отстранились друг от друга, Элли заметила Оливера Гранта позади Изабел, а помимо него, главу гарнизона и двух незнакомых солдат, что держали коней под уздцы.

Стоило дверям распахнуться, все оживились, но тут же потеряли к вновь прибывшему интерес. По ступеням крепости спускался не тот, кто заставлял себя ждать. Это был всего лишь Дёрк Морлей. Он остановился возле Тобиаса Уинслоу, Оливера Гранта и доставившего пленницу Ройса. Пока врачеватель развлекал мужчин беседой, Изабел наклонилась к уху Элиз:

— У меня всё хорошо, Элли. Оливер… он порядочный человек, хоть и фламиец. А ты? Как ты? Герцог тебя не обидел?

«Обидел?.. — подумала Элли. — Это слово не годится для минувшей ночи».

Она мотнула головой. Лицо Изи засветилось от радости.

— А я верила! Верила! Я так испугалась, что тебя заберёт тот страшный моряк, чуть в обморок не упала!

Элиз хотела поведать ей, что тоже испугалась, и как удивилась поступку Кольдта, и даже испытала нечто вроде благодарности, и… Стража с грохотом распахнула двери — по ступенькам сбежал Бальтазар. Мужчины, все как один, склонили головы, прижав ладони к груди. Изабел приложила кончики пальцев ко лбу, а Элли застыла, точно изваяние. Её неучтивость осталась незамеченной, никто на неё не смотрел.

— Что ж, Уинслоу, я доволен работой гарнизона под твоим руководством. Отчёт о результате проверки направлю альтеору, как только прибуду в замок.

— Благодарю, Ваша светлость, — сказал смотритель, кивнул на горизонт и предложил: — Не желаете ли задержаться у нас ненадолго? Кажется, сейчас ливанёт.

— Нет, Тоби, наверху может крутить неделями, прежде чем прорвёт. Я вырос здесь, мне ли не знать? — ответил Кольдт, натягивая перчатки.

Он подошёл к одному из солдат. В раскрытую ладонь легли поводья. Буланой жеребец покорно уставился в землю, ожидая, когда хозяин оточенным движением взберётся в седло. Сидя верхом, стиснув ремни, выпрямив спину, Бальтазар обратился к Морлею:

— Дёрк! Ещё раз влезете в мои дела — убью.

Глава 9. Песнь

Тот, кто идёт первым, оставляет спину открытой для взглядов. По дороге в гарнизон Бальтазару в затылок пялился Оливер, теперь к гвардейцу присоединилась Мышка. Один из солдат усадил её перед собой, а та не знала, за что хвататься — то ли за гриву, то ли за серое, как и она сама, сползающее с плеч нечто. Другая, что миловиднее, ехала с Грантом. Цепочку замыкал второй рядовой. Справедливости ради — вариантов, куда смотреть, у всадников было немного: слева злился Акмар, справа шумел лес, впереди летел Кольдт, и над всем этим хмурилось небо.

Глава гарнизона не угадал, дождь не пошёл. Зато из нагромождений облаков посыпались крупинки. Они таяли, касаясь лица, но дорогу застилали простынёй. Бальтазар боялся, что покров, пока ещё тонкий, вскоре превратится в снежную кашу, и они не успеют добраться до Пискатерры затемно. Он наклонился вперёд, встряхнул поводья. И пусть две лошади из четырёх перегружены, пусть женщины едут верхом впервые, пусть не умеют распределять вес, потерпят, коли не хотят ночевать в чаще, радоваться должны, что живы.

Прошло более двадцати лет с начала войны. С тех пор нравы смягчились. Раньше пленных не брали. Сейчас не щадили только мужчин. Аристократок, в чьих жилах спала магия льда, обменивали на нечто столь же ценное. Что во Фригоне, что во Фламии девиц, отмеченных стихией, не обучали, их способности не развивались, а предназначение сводилось к рождению сильного потомства. Синеглазых блондинок ледышки берегли как исчезающий вид, и Бальтазар не помнил, когда в последний раз какая-нибудь из них попадала в плен. Чего не скажешь о простых фригонках. Их судьба никого не интересовала, кроме родных, а те не обладали ресурсами для поиска и выкупа. Такие женщины были пылью под сапогами солдат, и обращались с ними соответственно. Некоторым везло чуть больше остальных — их определяли на работы за крышу над головой, за тюфяк, набитый соломой, за миску похлёбки с чёрствым хлебом, — словом, за возможность протянуть ещё сколько-то.

Так и должен был поступить Бальтазар. Поблагодарить моряков за подарок, а после пира передать пленниц Тобиасу, чтобы тот распорядился на сей счёт. Вместо этого он потащил их в Лайт-Тауэр. Почему? Жалость и дурость. И вино, подталкивающее людей к одному и второму.

Пасмурный день переходил в беззвёздный вечер. Сумерки закончились, не успев начаться. Деревья слились в огромный чёрный гребень, похожий на волну, готовую накрыть путников. Море затерялось между небом и берегом. О том, что в действительности оно никуда не делось, свидетельствовал рёв. Сверху мокрой тяжестью давили тучи, внизу трещал снег.

Бальтазар щёлкнул пальцами — над его головой вспыхнул светоч, окрашивая белое под копытами коня в красно-рыжий цвет. Хоть какой-то обзор для него и ориентир для остальных, не то казалось, будто их заперли в погребе, а свечу унесли с собой. Он не снизил скорость. Напротив, подстегнул буланого.

Дорога пошла под горку, а внизу, словно в чаше, краями которой были море и скалы, лежала, поблёскивая огоньками, Пискатерра. Никогда раньше Бальтазар не видел в деревне столько света.

«Не случилось ли чего?» — с беспокойством подумал он.

Мимо поплыли первые постройки, но, за исключением зажжённых масляных ламп у окон, ничто не говорило о том, что внутри кто-то есть. Лишь по мере приближения к Общему дому нарастал гул. Голоса, песни, взрывы смеха ударялись в тонкие стёкла, сочились из неважно законопаченных щелей.

Дверь отворилась, выпустив в ночь облако пара, а за ним — молодого мужчину, который перемахнул через балясину, будто не существовало ступеней. Он приземлился точно перед Бальтазаром, и сияние светоча отпугнуло мрак от его лица.

Пшеничная чёлка падала на лоб, более длинные пряди кололи переносицу, стремясь перечеркнуть задиристый взгляд. Губы красиво гнула усмешка. Рубашка