Маяк - Татьяна Андреева

— Ты и Слеза неразлучны, — Даниэль нахмурился. — Зачем ты отдал её?

— По глупости.

— Не волнуйся, — сказал Дэнни. — Она вернётся к тебе.

Глава 11. Перевал

Рядом кто-то жалобно стонал. Так может плакать лишь раненное животное, не иначе. На лоб ложилась влажная ткань, жаль только, что быстро теплела и высыхала. Шёпот уверял, что всё будет хорошо, просто надо держаться. В горло лилось горькое питьё. Мерещились размытые лица.

Новый стон прозвучал близко, слишком близко для того, чтобы быть чужим. Элли осознала, что он шёл из недр

её

груди и что это

её

тело горит в агонии. Тьма вновь затопила разум и освободила его лишь на рассвете.

Сквозь облепленное снегом окно в комнату проникали пучки света. Они заставляли Оливера спать с предплечьями на лице, как будто того, что ноги гвардейца не уместились на сундуке и упирались в пол, было мало. Самый наглый луч атаковал веки Изабел — те, сопротивляясь, дрожали. Голова швеи покоилась на уголке подушки, согнутые колени свешивались с койки, узковатой для двоих.

Элиз попробовала приподняться на локтях. Мышцы болели, однако повиновались. Отец говорил, что перенапряжение снимается двумя способами — ожиданием или лёгкими нагрузками. Проваляться несколько дней не её вариант.

«Значит, клин клином», — решила она и, откинув одеяло, стала осторожно, чтобы не тревожить Изабел, спускать ступни с изножья кровати.

Она сползла на пол, очутилась на четвереньках. Прислушалась — ни шороха. Изабел и Оливер спали, измотанные дорогой и дежурством у постели больной. Элли медленно поднялась на ноги. Конечности угрожающе тряслись, а всё же держали.

Платье свисало со спинки кривого стула. Шаг за шагом она добрела до неказистого предмета мебели. Оглянувшись на гвардейца, глаза которого по-прежнему прикрывали руки, стянула с себя вымокшую за ночь с лихорадкой рубашку и развесила на стуле вместо платья. Последнее пришлось надеть на голое тело, но всё лучше, чем снова захворать.

Всё-таки недаром Бальтазар прозвал её Мышкой. Тихонько, словно юркий зверёк, Элли выскользнула за дверь. Новое помещение встретило б

о

льшим количеством окон, и она зажмурилась от решетивших воздух полос, в которых плавали блестящие чешуйки пыли.

Когда глаза привыкли, Элли разглядела длинный стол с чистой скатертью, лавку, накрытую шкурой. На стенах висели связки трав, лука, чеснока. На открытых полках стояли горшки разных размеров и форм. Шкафчик с резными дверцами прятал от любопытных взоров свои секреты. В чугунной печи едва слышно шипели угли, наполняя комнату теплом. Льняная занавеска, закреплённая на балке у потолка и спускающаяся до самого пола, отделяла дальний угол от остального пространства. За ней наверняка притаилась кровать, и Элли попятилась, боясь вторжением разбудить хозяев дома.

Под её стопой скрипнула доска, занавеска отъехала в сторону. Над скромным ложем возвышался человек. Тот самый старик, что накануне спорил со старостой из-за пленниц, теперь разминал поясницу боковыми наклонами. Элли не знала, что предпринять. Её взгляд метался по комнате в поисках укрытия. Первым порывом было ввалиться обратно к друзьям, но её учили, что сбегать невежливо. Так она и стояла на пороге, не в силах пошевелиться. Из оцепенения её вывел знакомый дребезжащий голос:

— Во! Ожила, значится. Это ты правильно, это молодчина. Умереть — дело нехитрое, всегда успеешь!

Элли посмотрела на старика. Тот потянулся к изголовью кровати, на которое облокотилась его вечная спутница, сгрёб её кривое, сучковатое тело в пятерню и, опираясь на него, доковылял до лавки. Уселся напротив девушки. Руки, сухие, узловатые, легли на верхушку палки крест-накрест, когда старик выставил ту перед собой. Линялые глаза исследовали лицо Элиз, а она, вспомнив о приличиях, склонила голову, коснулась пальцами лба.

— Тебе бы поесть, немощь — в чём только душа держится? — да не рыбин, а молока козьего. Я для внука сберёг, а этот непутёвый ушёл в ночь, прихватив бутыль побольше. Ему мы лучше натрём хренку в квас! — он весело подмигнул Элиз, и она не сдержала улыбки.

Взгляд старика устремился вниз, на босые ступни, которыми Элли перебирала в попытках согреться. Она не нашла обувь, да и не особо искала — боялась шуметь. Холодные доски, меж тем, бодрили не хуже ушата воды из проруби.

— Поди сюда, дочка, присядь, — старик похлопал по скамье.

Стоило Элли запрыгнуть на лавку, дверь в комнату распахнулась. В открывшемся проёме возникла фигура Изабел. Обнаружив пропажу, швея судорожно сглотнула и, растирая ладонью центр груди, привалилась к косяку.

— Слава Астере, — выговорила она, — ты здесь…

— Тута, тута, — проворчал старик, — где ж ей ещё быть?

Тем временем за спиной Изи показался Оливер. Он положил ладони швее на плечи, и Элли, заметив, что та не сбросила их, опустила голову, пряча улыбку.

— Проснулся, голубчик? Чего тогда стоишь, к бабе будто цепью прикованный? Воду неси, за съестным лезь в подпол! Девки твои, чай, не д

у

хи лесные, их кормить надобно от случая к случаю! Или, скажешь, не так?

Оливер отпрянул от Изабел. Его пальцы прошлись по волосам, оправили камзол, по-военному вытянулись вдоль бёдер.

— Прости, отец, растерялся со сна. Говори, что делать.

Впервые за долгое время Элли чувствовала себя хорошо. Она запивала ржаную краюху подогретым молоком, прислушиваясь к беседе Оливера с гостеприимным, лишь с виду брюзгливым хозяином. По телу разлилось приятное тепло, на душе воцарился покой. В груди почти не пекло, ведь в прошитой лучами комнатке не было ни Бальтазара, ни леди Торн, никаких презрительных взглядов. Ей привычна была простая жизнь. Будь её воля, она бы осталась здесь, но… На крыльце загромыхало. Кто-то тяжело топал по ступеням, сбивая с подошв снег. Дверь открылась — в дом проник поток света. В перламутровом прямоугольнике на полу появилась тень, но она ускользнула, как только на неё наступил Даниэль Фолкнет.

Око вызолотило его волосы, вопреки зиме выкрасило кожу в бронзу, дотянулось до дна янтарных глаз. Уголок его губ дёрнулся вверх при виде Элли. Он толкнул створку, явно не рассчитав силу. Та с грохотом захлопнулась, и он зашипел, сжимая ладонями голову, как если бы проверял на спелость тыкву.

— Дед, — простонал Дэнни, — а, дед. Дай кваску, да поострее.

Старик подмигнул Элли: мол, «А я что тебе говорил?», и подвинул к краю стола горшочек с пряно пахнущей жижей.

Наступая носками на пятки, Даниэль избавился от сапог. Стряхнул с плеч полушубок, повесил на крюк у двери. На молодом человеке осталась лишь тонкая рубашка, да и та расшнуровалась, открыв, к смущению девушек, загорелую